Где-то в районе памятника Юрию Долгорукому и на Пушкинской площади у «Лиры» собирались «журналисты» и примкнувшие к ним неформалы — хиппи, любители рока, панки-гопники, рестораны не жаловавшие и ошивавшиеся в той же «Лире» или в «Космосе», а то и просто толкавшиеся на Тверской вокруг своих лидеров, которые давали уроки безобразий и как портвейн пьянствовать. Любители подрыгать ногами отправлялись в чинные «Времена года» в ЦПКиО или в полубандитское «Молоко» («У фонтана») в Олимпийской деревне (открылось во время Фестиваля молодежи и студентов 1985 года, заправлял там некий Ефим Письман), где угощали молочными коктейлями, курами гриль и… запросто могли раздеть до трусов[30]. Там царил свой микромир, своя субкультура с непередаваемым сленгом и странными обычаями, включая брейк-данс на улице.
А ведь был баянист, но он скрывал свои таланты и предпочел упасть в клумбу (фото из личного архива О. Олейникова)
Плясали также в «Метелице», а к середине восьмидесятых — в гостиницах «Салют», «Космос», «Измайловская» и «Орленок», причем народ с востока столицы запросто перся на Юго-Запад, в то время как «южане» отмахивались от люберов, гонявших их по Измайловскому парку.
Все это началось с середины восьмидесятых, после Фестиваля, прошедшего на удивление тускло и неинтересно. И, конечно, это уже история не про кабаки, а про дискотеки, которые плодились, как грибы, во второй половине восьмидесятых. Нормальная, если разобраться, метаморфоза юношеских развлечений: сменить строгий костюм с галстуком на «бананы», «варенки» и токсичной расцветки куртки, лезгинку — на брейк-данс, салат «Столичный» — на бигмак, очередь за которым на Пушкинской площади вошла, наверное, в Книгу рекордов Гиннеса. Молодежь хотела перемен — окей, получите, распишитесь.
В самих же советских ресторанах эпохи перестройки цены стали расти как на дрожжах. Сто рублей на четверых — нормальный ценник для того времени, как и все более скудеющий ассортимент блюд в меню. В свои права вступала эпоха кооперативных кафе и ресторанов, которые навсегда перечеркнут одну из самых ярких страниц моей молодости, но и подготовят появление новой, не менее захватывающей и интересной.
Невский проспект плывет в раскаленной жаре, как задуманный Петром корабль, но никак не слететь ему со стапелей дворцов в прохладную реку. Столица туманов и вечных депрессий вдруг решает оспорить пальму первенства Сочи, разгоняя туристов с залитых августовским солнцем тротуаров в тень галерей бывших торговых домов.
Я слоняюсь по городу, отдыхая от сидения в архивах. Собираю материалы к диссертации, но сегодня изгнан из рая прохладных залов бывшего здания Сената в связи с санитарным днем.
Хочется кушать, несмотря на плавящийся асфальт. Я иду по проспекту в надежде найти компромисс между телом и желудком, обливаясь потом и прислушиваясь к кваканью в животе. Идея толкаться в душных полуподвальных столовых или пирожковых с их подозрительным ассортиментом и подкрашенным жженкой чаем в больших титанах выглядит крайне сомнительной. Придется кутить на остатки командировочных.
Тенистая Садовая манит и разворачивает меня налево, вывеска «Баку» выдает мгновенное озарение: кто, как не мои любимые азербайджанцы, меня правильно накормит обедом, когда на улице под тридцать градусов слетевшего с катушек северного лета?
Тихий по случаю обеденного времени зал ресторана расслабляет, выбор блюд для меня не является проблемой, и я отмахиваюсь от папки с меню.
— Хочу кюфту-бозбаш и сто граммов водки, — официант понятливо кивает.
Я сижу за столом не один, в «совке» тебя никто не спрашивает о твоих желаниях по поводу размещения в ресторане. Напротив — то ли командировочный, то ли местный ценитель кухни золотой Гянджи, где собрались бабушки, готовящие самые лучшие блюда на свете. Именно там корни той бомбической кухни, в которой даже суп загадочно именуется «соусом». Я знаю, что выбрать, когда прошу бозбаш и водку. Случайный сосед по столу тоже не лыком шит: он, не задумываясь и не пародируя, в точности повторяет мой заказ.
Приносят мой суп. В пиале плавает, как Невский в жарком Ленинграде, монументальная тефтеля, внутри которой спрятано сокровище — ароматная алыча, способная своей кислинкой повергнуть жирный привкус бараньего бульона.
Я выпиваю рюмку водки, заедаю ее ложкой горячего ароматного варева. Оно устремляется по пищеводу, чтобы, встретившись с огненной водой, взорваться в желудке, как гастробомба.
Бах! Меня отбрасывает на подушки дивана, на лбу выступает легкий пот — и вдруг мир вокруг расцветает радугами, и я люблю всех, даже соседа напротив.
Вижу, он испытывает то же самое. Ему и мне так хорошо, что мы, не сговариваясь, сливаем в рюмки остатки из графинчика (у каждого свой брат-близнец по объему), не говоря ни слова, чокаемся и повторяем наше священнодействие.