Византийский военачальник Никифор Карантенос, возглавлявший оборону Бриндизия, обманом, якобы сдавая город, притворно отступил, и когда опьянённые радостной победой нормандцы ворвались за его стены, неожиданно напал на них.
– Назад! Назад! – потрясая мечами, кричали Готфрид де Конверсано и Роберт де Монтескальозо, и им хоть и с трудом, но удалось вывести остатки своих воинов из западни.
По приказу Никифора Карантеноса, сотни бородатых голов нормандцев, убитых в бою и казнённых по его приказу, были выставлены на кольях на стенах Бриндизия. Головы наиболее знатных нормандцев, Карантенос, велев забальзамировать, отправил в дар императору Роману IV Диогену.
Разозлённые таким коварством нормандцы, получив подкрепления от Роберта Гвискара, пошли на штурм Бриндизия. И несмотря на большие потери, город был взят! Мстя за обман, за пережитый здесь ужас и позор поражения, они устроили в Бриндизи страшную резню, нещадя никого, ни старого, ни малого. Только Никифору Карантеносу, его телохранителям и свите, удалось прорваться в гавань и уйти на кораблях в Грецию.
Рожер, с флотом, прибыл к Бари, ранней весной 1071 года. К этому времени нормандцы покончили с владычеством Византийской империи в Италии, повсюду, кроме Бари.
– Увяз ты тут крепко, Роберт, твои враги, этому рады.
– Я заставлю их не радоваться, а рыдать от горя!
– Земля слухами полнится, будто Дренго, кругами ходит около Салерно, облизываясь, словно кот на сметану.
– Знаю, слышал, – скрипнул с досады зубами Роберт. – Но он не посмеет.
Рожер вздохнул.
– Эх, для иных целей я собирал этот флот и людей. Я думал идти на Палермо.
– Пойдём, Рожер, пойдём! Всенепременно пойдём, брат мой! Вместе пойдём! Ведь цели и враги у нас, общие!
– Да, конечно, возьмём Бари, и двинемся на Палермо…
– Обещаю!
– А что в мире делается?
– Хм, король Хорватии Петер Крешимир заключил мирный договор с греками, по которому побережье Адриатики отходит ему, а греки отступают. Теперь у нас, на том берегу моря, новый, не то враг, не то союзник. Я приказал ди Патти послать ко двору короля Хорватии людей, и держать меня в курсе. Пропасть, между папой и императором, растёт. Папа Александр II отклонил ходатайство императора Генриха IV, о разводе с Бертой Савойской…
– Какого? Я слышал о Берте, говорят, что она молода и прекрасна, и любит Генриха.
– Ему этого мало. Генрих имеет несколько любовниц, и если слышит, что где-то есть молодая и красивая женщина, требует доставить её себе, даже путём насилия. Епископ Пётр Дамиани обвинил императора в безнравственности, и от имени папы, отклонил его просьбу о разводе.
– А слухи о том, что Генрих якобы изнасиловал свою сестру Адельгейду, аббатису Квендлинбурга?
– Оставим это на совести Генриха. Не это главное. Папство, круто забирает власть в империи, повсюду насаждая своих епископов и аббатов, и это Генриху не по нутру, и он ищет малейший повод, идёт на обострении конфликта, чтобы сбросить оковы папства, чтобы, если он император, самому править в своей Империи. В прошлом году, он попробовал поставить архиепископом Милана своего человека, некоего Готфрида Кастильоне, а папа, выдвинул своего – Аттоне.
– А мы? Что мы?
– Мы? Мы, преданные и верные вассалы Его Святейшества папы римского.
– И что, нам, под знаменем папы, предстоит война с империей?
– Не знаю… Как Бог даст…
– Лучше жить под нормандцами, чем подыхать от голода! Чем нам кормить своих детей, Патеранос? Где хлеб? Где обещанная помощь от императора? Вот уже более двух лет, мы, день за днём, рискуем своими жизнями, терпим нужду, лишения, голод и холод. Хватит! Настрадались! Довольно! Давай хлеба, или открывай ворота!
Мрачным взором оглядывал катепан толпу, собравшуюся на базарной площади города. Дать бы им! Разогнать бы этих изменников! Стоптать конями! Поднять на копья! Казнить! Утыкать их головами улицы города, чтобы другим падлам, неповадно была сама мысь о предательстве! Он оглядел два десятка своих, оставшихся в строю кавалеристов, и с полсотни пеших воинов, на которых он мог ещё положиться и которым мог ещё доверять. И увидел, такие же, как и у горожан, измождённые и усталые лицами своих воинов, увидел, как их шатает от голода, и откинул эти мысли.
– Сдавай город! Сдавай город! Сдавай город! – кричала у ног его коня обезумевшая старуха, чьи длинные, косматые и седые волосы, её лохмотья, развевал холодный ветер.
Тронув шпорами бока коня, Стефан Патеранос столкнул старуху прямо в грязь, едва не стоптав копытами.
– Побойся Бога, Патеранос! Ведь это вдова Михаила Маврикия! Её муж геройски погиб, защищая наш город, а на днях, от голода, умерли дети!
– Пресвятая Богородица, накажет тебя за такое кощунство!
Патеранос обернулся в седле, и действительно узнал, в копошащейся в грязи, жалобно подвывающей старухе, Анну, былую красавицу Бари, жену катепана Михаила Маврикия.
– Да что там с ним разговаривать! Бей его!
– Бей!
В Патераноса полетели комья грязи, камни и нечистоты.
