Закончив разговор с Коршуновым, я вновь переключился на битву медведя и голема. Оба монстра к этому моменту были уже изрядно потрепаны. У каменного великана отсутствовала половина левой руки и правый глаз. А у медведя шкура была в алых подтеках. Видно было, что зверь ранен и постепенно начинает слабеть.
Вот он пропустил еще один удар голема и с ревом упал на землю. Поднимался косолапый тяжело, помогая себе яростным рыком. Голем бросился было в атаку, но его встретил поток испепеляющего пламени, направленный прямо ему в лицо. Медведь все пытался добраться до оставшегося глаза каменного монстра. Но голему в последний момент удалось увернуться и избежать печальной участи. Он быстро развернулся, подскочил к медведю и еще раз приложил его огромным кулаком в голову. Косолапый тяжело рухнул на землю.
Голем рванулся было добивать противника, пока тот пытался прийти в себя, но в этот момент ему в голову врезался большой плазменный шар. Степан Иванович стоял рядом с дотом и, судя по мимике отвязно матерился, опираясь на бетонную стену, чтобы не упасть. Сразу было видно, что он вложил все свои силы в этот магический удар.
И удар достиг своей цели, пробившись через магическую броню голема. Со зрением после этого у каменного великана стало совсем плохо. Он отступил на пару шагов и замотал головой, зажимая оставшейся рукой оплавившуюся половину физиономии.
И тут рация взорвалась хриплым голосом Горина:
— Ваше сиятельство, разведка докладывает, что в нашу сторону выдвинулась рота противника в составе трех взводов, примерно по пятьдесят человек в каждом. В сопровождении — два БТРа и один танк.
— Твою ж мать! — выругался я сквозь зубы. Внутри у меня зрело недоброе предчувствие. — Расчетное время прибытия? — хмуро спросил я.
— Техника идет в объезд, чтобы миновать засеки. Личный состав, похоже, будет ждать ее прибытия. У нас есть минут двадцать-тридцать, не больше.
— С ними есть монстры?
— Нет, ваше сиятельство. Только техника и люди.
— Ясно. Продолжайте следить за лесом. Если пойдет еще волна — сообщайте. Конец связи.
Я угрюмо посмотрел на Ярцева. Тот стоял рядом и слышал весь разговор. В его глазах был немой вопрос. Вероятно, он уже сам подумывал об отходе и эвакуации мирных жителей. Поскольку в этот раз речь шла не об аномальных тварях, а об организованных и хорошо вооруженных силах противника, то вопрос об изъятии земель в случае нашего отступления на повестке стоять не будет.
Также мне был весьма интересен момент, касающийся отсутствующих во второй волне наступления монстров. И тут у меня было два варианта: либо Владислав решил приберечь оставшихся в живых псиоников, либо его бойцы по-тихому разделались с магами за их трусливое бегство и убийство своих.
Как бы то ни было, мне нужно было срочно принимать решение. Судя по всему, Коршунов тоже слышал доклад. И теперь он, повернувшись ко мне и все еще держась за стену дота, вопросительно смотрел на меня. Лицо его было бледным и осунувшимся. Он, как и мы с Ярцевым, понимал, что вариантов у нас не остается. Против ста пятидесяти человек мы бы еще, может быть, и сдюжили в глухой обороне. Но вот танк и всё еще недобитые монстры… Противотанковых ракетных комплексов у нас на вооружении не было. В них просто не было особой надобности. До этого дня.
В этот самый миг послышался сдавленный рев моего медведя. Быстро оглянувшись на звук, я увидел, что голем повалил косолапого, навис над ним и неистово пытается его задушить. Медведь сопротивлялся из последних сил. Он яростно выцарапывал задними лапами огромные огненные борозды в каменном теле голема. Но было видно, что силы уже не равны. В моем союзнике их почти не осталось. Его движения становились все более медленными и неуверенными. И тут он повернул морду и посмотрел на меня. В его взгляде не было страха. Только холодная обреченность. Он словно бы говорил: «Хозяин, я сделал все, что мог. А теперь мне пора.»
Этот взгляд что-то изменил во мне. Прямо сейчас. Изменил окончательно и бесповоротно. Раньше я считал всех, кто отдает свои жизни за других, полнейшими идиотами. Люди слишком испорчены, думал я, чтобы за них умирать. В этом плане я обо всех судил по себе. А уж себя-то я никогда не считал достойным чьей-то отданной жизни. Но в этот миг, я хотя бы отчасти понял, что это такое — жертвовать собой ради другого. Я словно бы стал этим медведем, который запросто мог сейчас счастливо жить в окружении своих сородичей, но вместо этого вернулся и спас меня от гибели.
И я принял решение. Оно было единственно правильным и одновременно весьма безрассудным. В своей прошлой жизни я никогда бы так не поступил. Но сейчас мне было не до философских диспутов. Мой медведь умирал. И мне нужно было его спасти.
Я быстро вылез из окопа, отошел к лесу с нашей стороны дороги, лег на землю и сказал следовавшему за мной Ярцеву:
— Виктор Петрович, я сейчас отключусь. Мне нужно, чтобы кто-то охранял меня, пока я не приду в себя. И сообщите бойцам, что тигра трогать не надо. Он, как и медведь, на нашей стороне.
