Разве не самой природой, в ее равнодушной мудрости, создана эта взаимозависимость? Представьте себе десять тысяч случайностей. Среди них есть некоторые, которые с большей вероятностью, чем другие, всего привели бы к закреплению генов. Разве стремительность табука закрепилась в генах не для того, чтобы он мог убежать от слина или ларла? Как получилось, что глаз тарна может различить даже пошевелившегося в траве урта за тысячу футов? А акула, которая чует издалека след крови в воде, разве она не станет первой, кто доберется до добычи? Разве мотылек, который в теплом ночном воздухе чувствует аромат своей самки за четыре пасанга, не окажется первым, кто будет парить рядом с нею? Существо, которое, так или иначе, считает целесообразным защищать свое потомство, вероятно, добьется того, что его дети переживут его. Среди всех предложенных случайностей некоторые реализуют будущее, некоторые, но не все.
«Да, — подумал я, — полагаю, что для женщины достаточно просто быть женщиной. Что-нибудь в этой соблазнительной конфигурации вызовет генетический ответ, отобранный для этого за тысячелетия эволюции. Вероятно, с точки зрения рациональности одна форма несильно отличается от другой. Какая разница, что выбрать, круг или треугольник, но кровь и время настроены на другую геометрию».
И, конечно, эта рабыня, как все остальные на их матрасах, была обнажена для удобства обзора свободных мужчин.
«Насколько отличаются они от нас», — подумал я, и признаться, не без удовольствия.
Мне также пришло в голову, что женщины идут на многое, почти на все, чтобы привлекательно одеться, если, конечно, они гормонально нормальные, неслабоумные, не безумные, неподавленные культурой или идеологией. Например, одежды сокрытия, предписанные и почти повсеместно принятые для гореанских свободных женщин, конечно, более высоких каст, не были однородной, серой массой, наложенной на них, скажем, репрессивным обществом, которое расценивало женщин, как низшие, грязные и нравственно опасные создания. Наоборот, в их обилии, в их слоях и вуалях, в их складках и манере ношения, присутствовали вкус и привлекательность. И само собой, они были яркими и красочными. Возможно, мы не видим большую часть женщины, когда она в одеждах сокрытия, но нет сомнения в том, что она там есть, и не заметить этого факта невозможно. Да, женщина может быть довольно привлекательной даже в одеждах сокрытия, и в этом нет сомнений. Еще раз мы отметим, что не все рабыни носят ошейники. Безусловно, одежды сокрытия, по-своему, дразнящи, провокационны. И, конечно, женщины подозревают об этом. Возможно, это — одна из причин того, что мужчины так хотят избавить от них их носительниц и заменить на более откровенные и восхитительные одеяния рабынь. «Ты больше не будешь меня дразнить. Теперь я рассмотрю тебя, как мне захочется, поскольку теперь Ты больше не своя, но наша, Ты — собственность мужчин. Радуйся, игры закончены. Ты красива. Знай себя выставленной напоказ и принадлежащей».
Но девушкам на матрасах, конечно, не предоставили даже рабской полосы. Они были матрасными рабынями, и обнажены были соответственно.
Было ли недостаточно ее тела?
В некотором смысле, конечно, вполне достаточно, но ведь помимо этого была плавность и грациозность, аппетитность, игра, тонкость, движения, потребности, готовность и мольба рабыни!
— С одной стороны, — сказал я вслух, — твоего тела достаточно, и даже более чем достаточно, но с другой, причем с еще более важной стороны, вне коротких, бессмысленных актов, это тело — не больше, чем начало, что-то необходимое, но само по себе недостаточное, далеко недостаточное.
— Но почему, Господин? — спросила она.
— Потому, что Ты больше не свободная женщина, — пояснил я. — Потому, что Ты теперь рабыня.
— Я не понимаю, — прошептала девушка.
— Потому, что Ты теперь в тысячу раз больше женщина, чем прежде, — добавил я.
— Господин?
— Потому, что Ты теперь рабыня, — повторил я.
— Пожалейте меня! — всхлипнула она.
— Покажи себя, — потребовал я, — девка.
— Но я не знаю как! — растерялась рабыня.
— Это живет в тебе на уровне инстинкта, — усмехнулся я. — Это спрятано в твоей крови. Ты же самка.
— Не оскорбляйте меня так! — попросила она, глотая слезы.
— Начинай, — приказал я, — рабыня.
— Да, — заплакала девушка, — Я — рабыня!
— Живо, — прикрикнул я.
— Да, Господин, — всхлипнул она.
— Ага, — протянул я, — вижу, что раньше Ты уже думала об этом, возможно в своих снах, в одиночестве своей спальни, или в своих фантазиях, возможно даже надевая петлю ремня на свое левое запястье и внезапно, резко, затягивая ее.
Девушка горько зарыдала.
— Превосходно, — сказал я. — Стройная ножка, не правда ли? Разве она не здорово смотрелась бы в кандалах на лодыжке?
— Пощадите! — взмолилась она.
— Ты хорошо понимаешь тяжесть цепи на твоем ошейнике, перестук ее звеньев, и то, что Ты прикована ею к кольцу в полу, голая перед мужчиной, не так ли?
— Господин! — попыталась протестовать рабыня.
— Продолжай, — велел я.
— Я должна? — неуверенно спросила она.
— Живо, — бросил я.
