Я видел, что она не горит желанием приближаться к Пертинаксу, что и не удивительно, учитывая события предыдущего вечера. Девушка слишком хорошо узнала то, как он теперь смотрел на нее. Он приложил все усилия, чтобы заставить ее чувствовать себя пристыженной, униженной и никчемной. И я боялся, что он преуспел в своих усилиях, принимая во внимание скрытые эффекты ее земного воспитания, в силу которых она по-прежнему оставалась остро уязвимой для таких нападок. Насколько же это странно, стыдиться того, что ты тот, кем хочешь быть, а не тот, кем тебя хотят видеть, но ты этим быть не хочешь. Но что интересно, всегда находятся люди, которые хотят наложить на других свои ценности, даже если это их бедствия, неуверенность и фобии. Поскольку они сами ограничены, испуганы и недовольны, они стараются сделать так, чтобы и другие разделили их страдания, фанатизм и бедность, с которыми они поздравляют себя, словно в том, чтобы быть узколобым, нетерпимым, угнетенным и глупым есть некий знак чести. У Пертинакса, похоже, было свое собственное понимание того, какой должна быть Сару, чему она должна верить, как она должна чувствовать и так далее. Ему почему-то хотелось, чтобы она не была собой, а соответствовала некому образу, который, в действительности, если разобраться, даже не был его собственным, просто его приучили считать, что таково должно быть его собственное мнение, сформированное вслепую обществом, что фактически являвшимся во многом неудачным, чудовищным, негуманным и несчастным экспериментом. Что интересно, хотя он причинил Сару глубокую моральную травму, но любому было понятно, что на самом деле он боролся больше с собой, чем с рабыней. Просто ножи его ненависти были обращены, как внутрь, так и наружу. Стоит отметить, что это довольно необычно и почти неизвестно для гореан, причинять боль рабыне таким способом, каким Пертинакс ранил Сару. Рабыня редко подвергается жестокости столь тонкой и коварной, жестокости, суть которой заключается в том, чтобы отказать ей в самой себе, постараться наложить на нее неправду и отговорки, наказывая ее только за то, что она ничего не может поделать с собой, а фактически за то, что живет в ней и является самым драгоценным, что больше всего делает ее самой собой. Позвольте рабыне быть той, кто она есть, во всей ее красоте, сиянии, теплоте, преданности, любви и служении. Зачем требовать от нее, чтобы она раздирала себя на гвоздях лжи? Насколько сравнительно милосердны, быстры и легко переносимы оплеухи или удары хлыста. Насколько ужасна боль от кислоты и яда, просачивающихся и невидимых, разъедающих изнутри, беспощадно вгрызающихся в самое сердце.
Интересно, конечно, хотя я не был уверен насколько знал об этом сам Пертинакс, но его тянуло к этой рабыне, причем именно как к рабыне. И у него, должно быть, было некоторое понимание этого, иначе его враждебность, его жестокость, казалась неспровоцированной и необъяснимой. Это было почти безумие, почти как если бы ларл, у которого перед пастью лежит кусок мяса, его естественной еды, приспособленной к его вкусу тысячами поколений охоты, добычи и поедания, мучая себя, откажется есть желанную пищу, без которой он не только останется голоден, но и со временем не сможет жить.
Я был уверен, что Пертинакс хотел Сару, причем именно так, как гореанский рабовладелец может хотеть женщину, полностью и бескомпромиссно.
Я подозревал, что он, даже на Земле, часто размышлял о том, как она могла бы смотреться у его ног, голая и связанная, полностью в его власти. Несомненно, он, даже на Земле, представлял ее себе в ошейнике, в его ошейнике, да он этого и не скрывал.
Какой мужчина может по-настоящему, глубоко, полностью желать женщину, не представляя себе ее в его ошейнике?
Кроме того, я помнил, что произошло предыдущей ночью.
Пертинакс попробовал рабыню. А разве мужчина, единожды попробовав рабыню, сможет удовлетвориться чем-то меньшим?
Я перевел взгляд на Сару.
Как я уже упомянул, она стояла среди столов немного в стороне от меня, в нескольких ярдах. Девушка обеим руками держала кувшин с ка-ла-на.
Я снова указал ей на Пертинакса.
Сару, жалобно, умоляюще, покачала головой, прося о милосердии. Разумеется она его не получила. Я настойчивым жестом указал на того, кому она должна служить.
И она сделала это.
Она опустилась на колени перед маленьким столом Пертинакса и склонив голову, не смея встречаться с ним взглядом спросила:
— Вино, Господин?
— Нет, — буркнул он. — Убирайся!
Она, с облегчением попятилась, стараясь делать это грациозно, а затем отвернулась.
— Вина! — позвал ее какой-то мужчина.
— Да, Господин, — отозвалась Сару и поспешила встать на колени перед ним и наполнить его протянутый кубок.
Джейн и Сесилия находились где-то в другом месте, привлеченные к обслуживанию праздничного ужина.
Столы были накрыты под открытым небом, а вся площадь была освещена огнем множества факелов.
За столами собралось порядка четырех а то и пяти сотен мужчин.
