Примерно в двадцати ярдах от нас находился мужчина, занятый, как мне показалось, некими воинским упражнениями, конечно, скорее стилизованного, формального характера. Я точно никогда не видел ничего подобного прежде. По большей части он стоял на месте, лишь иногда поворачиваясь вокруг своей оси, что, надо признать, получалось у него даже изящно. У мужчины был довольно необычный меч, который он держал двумя руками, и которым он описывал определенные эволюции, то нанося удары, то уколы, то возвращаясь в оборонительную стойку, и так далее. Все это выглядело неким ритуалом, хотя он сам, конечно, к своим действиям относился с полной серьезностью. Я буквально чувствовал его собранность и концентрацию.
Мне это чем-то напомнило о пиррихийных танцах гореанской пехоты, особенно тех, которые относились к тактике фаланг, а не переменчивой, текучей тактике каре. Ничто не в состоянии противостоять фаланге на равнинном ландшафте. Однако каре более гибки и лучше годятся для пересеченной местности. Пиррихийные танцы используются, прежде всего, в качестве учебных упражнений, но также они могут фигурировать на парадах и показах воинского мастерства, когда бойцы, то ритмично бьют копьями по щитам, то одновременно поднимают или опускают их, то поворачиваются кругом, и все это с криками и под музыку. Это выглядит очень впечатляюще. Но упражнения этого мужчины выполнялись в одиночку, насколько я мог судить на таком расстоянии, в полной тишине.
Он был одет в легкую, свободную, белую одежду, доходившую до колен. Бросались в глаза необычные рукава, широкие, но короткие.
— Мне рассказывали о таких людях, — прошептал Пертинакс. — Это — тачак.
— Я так не думаю так, — шепотом ответил я.
Лично я не заметил в нем ничего тачакского. По большей части они невысокие, широкоплечие, сильные парни, искусные наездники. Этот же товарищ выглядел несколько более высоким и значительно более тонким и гибким. Он чем-то напомнил мне пантеру.
— Тачак, — настаивал Пертинакс.
— У него на лице нет шрамов, — указал я.
— Но ведь не у всех же тачаков лица изуродованы, — заметил Пертинакс.
— Они думают об этом не как об уродстве, — сообщил я, — в скорее как об украшении.
— Уверен, не у всех у них есть шрамы на лицах, — сказал Пертинакс.
— Верно, — согласился я.
И это действительно было верно. Не у всех тачаков на лицах имелись шрамы. Право на нанесение такого шрама нелегко было заслужить. Для этого необходимо было проявить себя на войне, в походе, в набеге.
Как уже было отмечено, шло время моего второго дежурства.
Я увидел его фигуру, появившуюся среди деревьев, незадолго перед рассветом. Он шел с непокрытой головой и при себе имел только меч. Мы почти одновременно увидели друг друга, но даже не обменялись приветствиями. Незнакомец, поняв, что большинство в нашем лагере еще спит, отступил назад, по-видимому, решив подождать. Некоторое время он сидел со скрещенными ногами лицом к нашему биваку. Однако немного погодя он поднялся, вытащил из ножен свой необычный меч и начал эти упражнения.
Насколько я понял, он не хотел нарушать наш отдых, решив, что правильнее было бы подождать, пока все не проснутся.
Вероятно, это было своеобразным проявлением вежливости, признаться, меня несколько удивившим.
Безусловно, опасно подходить к спящему воину, за которого он, по-видимому, принял Пертинакса. Обычно, человек, подходя к некому лагерю с мирными намерениями, прежде всего, удостоверяется, что там знают о его приближении, например, начинает напевать, предупреждает криком или ударом по щиту или как-либо еще. Скрытное приближение обычно рассматривается как наличие недружественных намерений и акт войны.
На девушек, как я заметил, он обратил немного внимания, ровно столько, сколько было нужно, чтобы отметить, что их запястья связаны сзади, и каждая из низ привязана за шею к дереву. Фактически они были привязаны, как можно было бы привязать кайилу. С его места он вряд ли смог бы оценить их качество как женщин, например, их ценность с точки зрения собственности. Безусловно, Константина, будучи свободной женщиной, была бесценной.
Когда он начал свои упражнения, я встал и подошел поближе, к месту, где я мог сидеть и смотреть без помех. Но я соблюдал осторожность, конечно, не приближаясь слишком близко.
Пертинакс, проснувшись и, несомненно к своему немалому беспокойству, не обнаружив меня рядом, по-видимому, сразу устремился на поиски, которые, впрочем не потребовали слишком много времени. Успокоившись, он разбудил девушек и, отвязав их веревки от деревьев, но оставив висеть на шеях, вместе с ними приблизился ко мне.
Спустя некоторое время незнакомец вложил свой меч в ножны, поклонился на юго-восток, повернулся и направился к нам.
Он остановился, не дойдя до нас приблизительно пятнадцать футов. Мы с Пертинаксом встали, тем самым, хотя я не думаю, что мой спутник понял это, мы оказали вновь прибывшему честь. Останься мы сидеть, и это могло бы выглядеть так, словно подчиненный прибыл к нам с докладом.
— Оставайтесь на коленях, — предупредил я девушек.
