– Понятно, что не бабушка.
– А потом мы полюбили друг друга.
– Тоже весьма логично.
– Но мы поссорились с ее матерью. Она сказала, что отдаст Таню только тому, кто найдет деньги на операцию.
– И теперь ты не знаешь, что делать?
– Не знаю.
– Тогда еще выпей.
Безмухин забрал у меня пустой стакан и вернул полный. Налил также и себе.
– Вот она, проза жизни, – проговорил он. – И ведь знаешь, в чем вся подлость ситуации? Ее мать абсолютно права.
Я кивнул.
– Посмотри на меня, – сказал он. – Когда-то мне тоже нужно было выбрать… заводить семью или посвятить себя искусству… это был непростой выбор, поверь мне. Что такое семья для художника? – тут он несколько театрально взмахнул рукой, но стакан не расплескал. – Это конец всех надежд. Мещанское болото. Мебель в рассрочку. И в центре всего – детская кроватка: уа, уа, уа… как милицейская сирена…
Он засопел носом, будто вспомнил что-то не слишком радостное.
– Да, – продолжал он. – Ты больше не пытаешься летать. Ты окольцован. Ты прикован к своему семейному гнездышку. Ты не видишь ничего вокруг, – он зажмурился и помотал головой, но стакан в его руке, опять же, не дрогнул. – Ты ничего не видишь и внутри. Мир твоей мечты блекнет в твоих снах… и в твоих рисунках… ну что же, за мечту?
Это был тост. Я послушно выпил и понял, что еще немного – и я сам превращусь вот в такого Безмухина.
– Я найду эти деньги, – сказал я. – Придумаю что-нибудь. Я так просто не сдамся.
Безмухин неожиданно рассмеялся.
– Какой ты смешной, парень, – сказал он. – Когда мне было лет двадцать, я думал точно так же. Я думал, что стану знаменитым художником-нонконформистом… увезу свою девушку в Париж…
Я посмотрел на него сквозь стакан.
– И что было дальше? – спросил я, громко икнув.
– Ожидания затянулись, – сказал Петр Антонович. – Она выбрала конформизм. И продавца из мясного отдела.
Его глаза потухли. Я знал, что так бывает с давно пьющими людьми. Думать об этом, правда, не получалось. Меня подташнивало. Я поднялся и пошел искать уборную.
Когда я вернулся, художник Безмухин спал прямо на стуле, опустив голову на руки. Стараясь ступать потише, я вышел в прихожую. Добрался до шкафа, надел куртку. И тут мне пришла в голову еще одна мысль. Я вернулся в мастерскую. Поискал и нашел на этажерке то, что хотел, – мягкий художественный мелок, черный и жирный, похожий на кусок угля.
Я вышел на лестницу. Заходящее солнце заглядывало в громадные окна. Пошатываясь, я поднялся на верхний этаж. На стене возле Таниной двери размашисто написал:
Перечитав надпись, я остался доволен, хотя и подумал, что в ней чего-то не хватает. Я еще немножко порадовался своей изобретательности (наверно, я все-таки был изрядно пьян). Потом развернулся и пошел вниз. Дверь подъезда захлопнулась за мной. Я шел по красивому вечернему проспекту мимо танцующих фонарей, стараясь не встречаться взглядом с полицейскими. Слегка протормозив у турникета в метро, в дальнейшем я уже не отключал автопилот, пока не очутился на нашем родном чудо-острове. Уже затемно выбрался из автобуса, поднялся на лифте на свой этаж, ввалился в квартиру и рухнул на кровать в чем был.