Утром на моем пороге возник отец. И сказал:
– Вчера твой друг разбился на машине.
Я спустил на пол ноги в носках и увидел, что мои кеды кто-то аккуратно поставил рядышком возле самой кровати.
– Стас? – переспросил я зачем-то. – Как разбился? Когда? Он жив?
– Объясняю по пунктам, – сказал отец хмуро. – Разбился в полдвенадцатого ночи, в нашем вонючем тоннеле. Фуру догнал. Машина в хлам. Сам жив, но в реанимации. Движение остановили на полчаса, пока его из-под обломков вытаскивали.
– Откуда ты знаешь?
– Галя ночью звонила. Его мать. Тебя тоже спрашивала, но ты валялся без задних ног. Я не стал будить.
– Без задних ног, – повторил я.
– Я все же хотел бы знать, где ты был. И почему такой вернулся. Вы же вместе уехали?
Мой отец редко задает такие вопросы. Поэтому если задает, я всегда отвечаю.
– Мы сперва катались, – сказал я. – Поехали на дамбу. Потом… отвезли девушку на Петроградскую. И расстались. Я думал, он домой поедет.
– Девушку? Это какую же? Его Кристину?
– Нет. Мою.
Отец наморщил нос. Так он скрывает, что недоволен.
– Твою девушку? Ту, которая…
– Да. Ее зовут Таня, – сказал я.
– Вы вдвоем катали одну девушку? А потом ты завис где-то и вернулся… очень усталый?
Я не отвечал. Он тоже умолк. Потом покачал головой:
– Как-то хреново вы расстались, как я посмотрю. Да и водитель он неопытный. Может, лучше было с ним поехать? Присмотреть за ним?
– Я тогда об этом не думал, – признался я.
– Пил-то с кем? Неужели с Таней?
– Нет. С одним художником.
– Еще не легче. Выдрать бы тебя… но ты и так все понимаешь. Думай сам, что теперь делать.
Я кивнул. Отец вышел и прикрыл дверь. Мне стало тоскливо.
Я достал телефон и увидел то, что боялся увидеть. Два непринятых звонка от Стаса. Один вчера в одиннадцать ночи, другой через десять минут после первого.
За четверть часа перед въездом в тоннель.
«Думай сам», – говорит отец. А откуда я знаю, что делать?
Хотя нет. Знаю.
Я вышел в прихожую. В старой телефонной книжке (там половина номеров написана еще маминой рукой) нашел городской номер Стаса.
Ответил его отчим. В первый момент я хотел повесить трубку, но не стал. Или не успел.
– Я, короче, сейчас еду в больничку, – сказал отчим. – На такси, потому что больше не на чем. – Тут он выругался в сторону. – Если хочешь, спускайся, вместе поедем. Но я ждать не буду. На такси счетчик тикает.
Я даже порадовался, что спал в одежде. И через пять минут уже был внизу.
Отчим у Стаса был хилым и нервным мужиком на полголовы ниже меня, с недостатком зубов и полустертой татуировкой на руке. Не знаю, зачем его мама живет с таким. Хотя, как я упоминал, это семейное счастье у нее не первое, и она вполне могла привыкнуть. Отчим сунул мне клешню для пожатия, велел сесть вперед, сам развалился на заднем диване, закурил и всю дорогу ни о чем меня не расспрашивал.
В больнице мы потолкались минут двадцать в регистратуре, пока нам наконец не выдали халаты и не пропустили на этаж. По коридору слонялись угрюмые больные; все они чем-то неуловимо напоминали Стасова отчима. Вокруг воняло озоном и лекарствами. Нам пришлось еще подождать, пока наконец серьезная медсестра (или кто она там) не отвела нас в отделение реанимации. Она что-то тихо сказала отчиму, тот даже присвистнул и помрачнел еще больше.
Стас лежал в ослепительно белой постели, его перебинтованная голова покоилась на низенькой подушке, глаза были закрыты, а в руку была воткнута игла капельницы.
– Из машины полчаса выковыривали, – пояснил отчим. – Вот оно как – брать тачку без спросу…
Тут он заткнулся, и я наконец понял, что́ мне не нравится в этой фигуре под простынкой.
– Кости стоп полностью размозжены, – пояснила медсестра. – Если даже как надо срастутся, он будет хромать всю жизнь.
– А плавать? – вдруг спросил я.
– Какое там плавать… хорошо, если ходить без палочки сможет.
– Что за дерьмо, – проговорил я.
– Двигатель в ноги ушел, – пробормотал отчим. – Жаль не в голову.
– Голове тоже досталось. И передние зубы обломаны, вероятно, при ударе об руль. В общем, сейчас он еще спит, но пробуждение будет нелегким. Действие наркоза кончается. Будет больно.
– Вот ведь, – выругался отчим. – А кто мне на вопросы ответит?
Медсестра нахмурилась.