Я же попросту убивал время. Валялся на диване с утра до вечера. Лазил по интернету. Равнодушно расставлял смайлики в социальных сетях. За окном зеленели деревья и чирикали воробьи, белые пассажирские лайнеры все чаще проходили по каналу, но это занимало все меньше и меньше.
Жизнь проплывала мимо. Ленивое мироздание забыло про меня.
Иногда я звонил Стасу и Кристинке. Как ни странно, они оказались хорошей парой. Я долго не верил в чудеса, но их чудо все-таки случилось. Неужели (думал я) обязательно нужна большая беда, чтобы научиться видеть счастье?
Сказать, что я не завидовал, было бы неверно.
Номер, который я иногда набирал, был отключен, абонент – недоступен. Проходили дни, и вот уже мне начинало казаться, что удивительная, немотивированная, необъяснимая любовь всей моей жизни никогда и не существовала.
Как-то в воскресенье вечером я вышел на улицу. Встретил двоих или троих знакомых. Преспокойно купил банку пива в продуктовом. Уселся на автобусной остановке.
Каждый, кто меня видел, мог бы сказать, что я стал нормальным пацаном с Канонерки.
Я сидел в наушниках, исподлобья глядел вокруг и потягивал невкусную жидкость. Не хватало семечек и сигареты в зубах, но от слабости я не мог курить, у меня сразу начинала кружиться голова. Пожалуй, я еще не достиг столь высокой степени адаптации к окружающему миру.
С канала пахло илом и соляркой. Чайки кружили над водой, дожидаясь пассажирского парома. У воды стояли задумчивые островитяне. Все было как всегда.
Из-за поворота выехал желтый автобус.
Он приблизился к остановке, встал и распахнул двери. Люди выходили, оглядывали меня – кто с неудовольствием, а кто и с тревогой.
Последним с задней площадки высунулся пенсионер с длинными седыми всклокоченными волосами. Опираясь на палку, боком спустился на дорогу. Подал руку кому-то, кто шел за ним.
Мое сердце сбилось с ритма.
Худенькая и бледная, Таня сошла со ступеньки на асфальт и осталась стоять, держа старика за руку. Художник Безмухин и сам не слишком уверенно держался на ногах. Он опирался на трость и озирался, соображая, туда ли он попал.
– Таня, – позвал я.
Но она не расслышала: поганый автобус как раз заревел дизелем и покатил прочь, на конечную остановку.
– Таня! – повторил я, когда стало тише.
Она обернулась. Сняла темные очки, будто надеялась меня увидеть. Машинально сложила и опустила в карман. Ее милую недоверчивую улыбку я узнал бы из миллиона.
Я отбросил недопитую банку и встал со скамейки.
– Таня, – сказал я еще раз, и на третий раз, как обычно бывает в сказках, произошло чудо. Таня оставила Безмухина и нашла мою руку.
Этот миг я хотел бы переживать вечно. Но тогда я просто и глупо зажмурился и даже не увидел, как она прижалась носом к моему плечу и замерла, не говоря ни слова.
– Вот, доставил по адресу, – заговорил вместо нее Безмухин.
Я открыл глаза. Художник из-за Таниной спины показывал мне квадратный плоский пакет, перевязанный старомодной бечевкой.
– Я назвал эту работу «Портрет неизвестного мальчика», – сообщил он. – Ну и вот еще… девочку живьем прихватил для комплекта.
Я хотел рассмеяться. Но не стал. Погладил Таню по золотистым волосам.
– Ого, кажется, мой автобус, – заторопился Безмухин.
Водрузил портрет на скамейку, хлопнул меня по плечу и присоединился к остальным пассажирам.
Мы с Таней остались вдвоем.
Мне было ужасно стыдно, что от меня пахнет пивом. Но она ничего не сказала об этом. Вот что она говорила мне:
– Я тебя нашла, Денис… телефон мама спрятала, но я все равно тебя нашла…
Я вкратце объясню, что произошло, чтобы вам было понятнее.
Оказывается, Мария Павловна не так уж была уверена в собственных силах. С тех пор, как мы с ней расстались – при самых печальных для меня обстоятельствах, – она не отпускала дочку ни на шаг. Кажется, она даже взяла больничный на работе.
Иногда они гуляли и дышали воздухом в скверике под окном. Учительница пристально осматривала каждого встречного скейтера – не ждать ли от него неприятностей?
Беда пришла откуда не ждали. Однажды старик Безмухин встретил их в подъезде. От зоркого глаза художника не укрылись ни мертвенная Танина бледность, ни поджатые губы матери. Именно тогда он и решил освободить несчастную узницу. Видимо, где-то в глубине души он так и остался бунтарем-нонконформистом.
Хитрый Петр Антонович пару дней думал, что бы предпринять, и в конце концов придумал.
Он предложил старинной своей соседке Марии Павловне создать (да, так он и сказал) Танин портрет. Эта современная цифровая фотография не отражает ее удивительной красоты, пояснил он. А ведь она, Таня, так похожа на мать в юности. Уж он-то, Безмухин, помнит.
Последний аргумент наилучшим образом подействовал на Марию Павловну. Она даже вспомнила счастливые прошлые дни. В частности, выяснилась тайна картины медной чеканки, что висела у них на стене, но к нашей истории это не имеет прямого отношения.
Так или иначе, Тане было разрешено спуститься этажом ниже, в мастерскую, и – разумеется, под присмотром матери – позировать художнику сколько нужно.