Остаток дня я слонялся по городу. Я никого не ждал, идти мне было некуда, и домой не хотелось.
Я погулял по мегамоллу в Купчино. Съел отвратительный бургер. Посмотрел на беззаботных людей, которые ходили, стояли и сидели уткнувшись в свои телефоны. Все у них было в порядке и с ногами, и с глазами, и с видами на будущее.
Мой друг Стас прислал мне сообщение:
«Смотри, это мы с Крыской».
На приложенной фотографии они были запечатлены в профиль, нос к носу. Вот только поцелуй у них вышел смазанным, потому что Стас с непривычки косился на камеру.
«Это точно, мы разные, – ответил он. – Теперь я короче нее на десять пальцев… ладно, пофиг, будем привыкать к новой реальности».
И поставил ряд забавных смайликов с черепушками.
Я забыл рассказать об еще одном важном событии этого дня. Пока я прохлаждался в кафе мегамолла, мне позвонил Игорь Трескунов по прозвищу Скунс.
«Привет, Брусникин, – сказал он. – Деньги-то думаешь возвращать?»
Вместо ответа я послал ему фотографию «Приоры» на парковке у офиса. Кто-то сидел в ней сзади – наверняка та самая гипножаба с макияжем и золотыми кольцами.
Возможно, аппарат в подарочном пакете попросту вернулся к Трескунову на склад, до следующей продажи. Возможно, схема была хитрее. Но идея была проста как все гениальное: любого менеджера, который надоел, можно было подставить на любую сумму, не теряя ровным счетом ничего.
Мое письмо должно было показать мошенникам и негодяям, что их игра разгадана.
Ответом было зловещее молчание.
К вечеру я вернулся на остров, усталый и грустный. Выходя из желтого автобуса, я смотрел под ноги и поэтому не заметил многих интересных вещей.
Белая «Лада-Приора» была припаркована невдалеке от нашего дома, в стороне от фонарей. Если бы я не так устал, разглядел бы знакомый номер.
Четверо крепких молодых людей стояли у продуктового, и никого из этих четверых я никогда раньше не видел. Это было нетипично для Канонерки. Если бы я был внимательнее, сразу понял, что к чему.
То есть я это понял, когда было поздно. Все четверо уже двинулись ко мне. Нет смысла рассказывать, какими они были. Наши местные гопорезы были не такие породистые. И не носили нунчаки в карманах.
Меня били за автобусной остановкой, методично и умело. А главное, очень больно. После первых же ударов моя куртка лопнула в нескольких местах. Телефончик вылетел из кармана и только пискнул, когда кто-то из моих вечерних гостей втоптал его в грязь. Мне прилетело также и по морде, и вот эти-то удары были наиболее убедительны. Вы должны простить мне эту горечь и этот сарказм. Это я сейчас так рассказываю, а тогда мне просто было очень и очень больно.
Они отстали от меня, когда чей-то знакомый голос со стороны нашего подъезда настоятельно потребовал разойтись. Что-то дважды хлопнуло, и мои экзекуторы разбежались. Хлопнули дверцы, и я услышал, как их машина уезжает.
Я поднял голову.
Я даже не знал, что отцовский пистолет еще способен стрелять. Раньше он брал его, когда ему приходилось возвращаться с работы поздно ночью, на служебной развозке.
В стороне я заметил еще пару союзников, которые как раз выходили из продуктового с баллонами пива. Второй фронт был открыт слишком поздно. Впрочем, я смотрел только на отца. В том числе и потому, что лежал на боку и повернуть голову было затруднительно.
– Дэн, держись, – сказал он, склонившись надо мной. – Дышать больно? Двигаться можешь?
– Все болит, – пожаловался я.
– Вижу. Будем вызывать скорую.
– Не надо. Не хочу в больницу…
– Не отдам я тебя в больницу, не бойся. Ребра можно и дома лечить, а нос новый вырастет… пока лежи, дыши воздухом…
Он снял свою куртку, скатал валиком и подложил мне под голову. Потрогал лоб и заодно пригладил волосы.
– Теперь красивый, – сказал он.
– Папа, – сказал я. – Ты один у меня остался.
И вот тут от жалости к себе я расплакался как первоклассник.
Прошло две недели.
Я так спокойно пишу об этом, чтоб вы знали: со мной в это время действительно не происходило ничего интересного. Несколько трещин на ребрах не требовали особого лечения, хотя и доставляли немало неприятностей. Нос поболел и перестал. Разбитая бровь почти зажила, и на исходе второй недели мне сняли швы в ближайшей поликлинике. Изувеченную куртку папа выбросил на помойку. Наступили теплые дни, и она стала не нужна.
Я забыл сказать: после майских праздников он вышел на работу. Его снова взяли на телевидение. Теперь он помогал молодым репортерам сочинять сюжеты, сам писал какие-то подводки и, в общем, чувствовал себя востребованным, в отличие от меня.