Но работа затянулась. Образ никак не ложился на бумагу. Мастер кропотливо прорисовывал деталь за деталью, отступал на шаг, оценивал – и начинал заново. Глядя на это, Мария Павловна задремала на просиженном диванчике. Вот тогда-то Безмухин и сказал своей модели на ухо несколько слов, отчего та раскраснелась и задышала чаще – не подав, впрочем, виду, что безумно рада услышанному. Именно это мимолетное и ускользающее чувство художнику удалось передать в портрете, который получился просто великолепным.
Забегая сильно вперед, я скажу: «Портрет девочки на венском стуле» попался на глаза устроителям одной художественной выставки-биеннале, и Петр Безмухин на старости лет все же побывал в Париже.
Итак, портрет был написан, и в воскресенье Таня лично на пять минут спустилась в мастерскую, чтобы его забрать, но домой не вернулась ни через пять минут, ни через десять. По истечении этого времени мать приняла звонок на городской телефон. Разговор был жестким. Положив трубку, Мария Павловна сперва истерически рассмеялась, потом – заплакала, а потом…
Села в ступу, взмахнула помелом и понеслась в погоню.
Конечно, я шучу. Я не знаю, что она сделала потом. Это всего лишь мои догадки.
– Почему же ты сам меня не нашел? – упрекнула меня Таня.
– Так получилось, – сказал я виновато.
Она погладила мою рассеченную бровь. Эта память о Скунсе обещала остаться со мной навсегда.
Я не хотел, но потом все-таки рассказал ей про Стаса. Рассказал, как часто сиживали мы здесь, провожая пассажирские теплоходы. Как мечтали каждый о своем, а может, об одном и том же.
Между тем стокгольмский паром уже двигался со стороны города, навстречу заходящему солнцу. Как обычно, туристы высыпали на прогулочные палубы и любовались нашим островом. Кто-то из них даже помахал нам рукой. Я не ответил: ребра болели до сих пор.
– Какой большой корабль, – прислушалась Таня. – Как вода шумит. Я помню, лет в десять мы с мамой плавали по Неве на белом теплоходе. Этот побольше?
– Раз в сто, – отозвался я.
– Вот бы однажды уплыть на нем, – сказала Таня мечтательно. – Куда-нибудь далеко… даже неважно куда… только бы больше никогда не расставаться.
Я улыбнулся.
Под скамейкой валялась недопитая банка. Из нее натекла порядочная лужа.
Никогда больше, думал я. Это она, Таня, вытащила меня из этого болота. Еще немного, и я стал бы таким же, как все. Сидел бы в наушниках с пивом и сплевывал семечки.
Пароход прошел, и чайки мало-помалу успокоились. На причале Гутуевского острова зажглись фонари. Небо на западе затянуло багровыми тучами.
– Завтра будет ветер, – сказал я. – Ты останешься у меня? Отец в ночную смену.
Таня опустила глаза. Ее ресницы дрогнули.
– Ты этого хочешь? – спросила она.
– Очень.
– Нам нельзя, – сказала она.
– Мама запретила?
– Ты ее еще не знаешь.
Я вздохнул. Тронул ее руку.
– Ты вернешься к ней? – спросил я.
– Н-не знаю. Я глупо себя веду, правда?
Я кивнул. Хорошо еще, что она этого не видела.
– Если я не останусь, ты меня бросишь? – спросила она.
– Никогда.
– А если… останусь? Перестанешь уважать?
Я закрыл лицо руками, чтобы не засмеяться. А когда снова открыл, заметил пару местных островитян-гопников, что стояли у самого канала. Они откровенно пялились на нас и ухмылялись. Один сжал руку в кулак и похлопал по нему ладошкой. В смысле, он одобрял. Жест был понятным, хотя и не очень-то пристойным. Если бы Таня видела…
Слава богу, что она не видела. Ну, если можно так сказать об этом.
Я нехорошо сощурился. Они не заметили.
– Оставайся, Таня, – сказал я. – Я позвоню твоей маме. Я попробую все объяснить. Надо же когда-нибудь это сделать.
Я клянусь: Таня улыбнулась так радостно, как не улыбалась уже давно.
– А… потом? – спросила она.
– А потом мы будем разговаривать всю ночь. Ты расскажешь мне историю про свою принцессу?
Таня кивнула смущенно.
– Там уже много написано, – сказала она. – Только я не знаю, что будет дальше.
– Мироздание подскажет, – пообещал я.