Много дней спустя, субботним вечером, я стоял на балконе в нашей квартире на острове. Я был один, и компании не предвиделось. Так уж вышло.
Сейчас разгар лета и белые ночи. На Канонерке тоже. Честно сказать, белая ночь отличается от обычной даже не цветом, а в основном пафосом, да еще количеством ночных обитателей. По улицам в центре города бродят толпы туристов и китайцев. Их автобусы проносятся над нами по скоростной дороге, из порта к дворцам и паркам. Их белоснежные корабли проходят по каналу втрое чаще, чем раньше. Буксиры куда-то прячутся, чтобы им не мешать.
Зато солнце жжет в две смены. Яркий закат не догорает до конца, и оловянное небо светится до самой утренней зари, словно через силу. И так же неохотно по небу ползут ночные тучи, сизые, с алым подбоем, будто кто их поджег снизу, – в нормальную ночь их бы никто не видел, а тут приходится ползти у всех на виду, чтобы туристы фоткали.
«А тучи как люди», как пелось в старинной песне. Приходится признать правоту неизвестного мне автора. Я бы сказал, эти тучи – как один конкретный человек. Я. Мне бы тоже больше всего хотелось раствориться в темноте. Но такая услуга на этом тарифе недоступна.
Этой весной со мной случилось немало интересного, чего никогда не случалось, но рассказывать вам подробности я не хочу и не буду, особенно те, которые вы больше всего хотели бы узнать. Это были самые лучшие в жизни дни и ночи – две, три? – и даже одно наполовину лучшее утро, которое закончилось тихим звонком в дверь. Я думал, это отец вернулся со своего телеканала, а это оказалась полиция.
Я мог не отвечать на их вопросы, потому что Тане уже было восемнадцать. Вот я и молчал.
Потом я часто думал (и теперь думаю), что Таня могла неверно понять мое молчание. Она же не могла видеть, как я…
Я просто испугался, как никогда в жизни. Пересрался как сука. Вот вам и подробности.
Я с ней даже не попрощался.
Я даже не спустился ее проводить. Хотя меня никто не мучил и не пристегивал наручниками к батарее, и участковый, уходя, даже пожелал мне – предательски громко:
– Ну, не скучай, Брусникин. Живи, люби, работай. И это… найди себе кого попроще. С глазами.
Так я и стоял молча, пока внизу не грохнула дверь. Тогда я вышел на балкон. Таня посмотрела в мою сторону – наугад. Она не знала, где мои окна. Я отчего-то подумал, она помашет рукой. Нет.
Они сели в серую полицейскую машину. Последней уселась старая училка, Мария Павловна. Тут мое сердце словно сдавило клещами на мгновение. И отпустило.
Теперь я мог говорить, кричать, звонить. Но я молчал. Сел на табуретку и опустил голову на руки.
Это было много дней назад.
Молчу я и сейчас. Табуретка по-прежнему тут, со мной, на балконе. Если, допустим, захочешь быстро оказаться внизу, то лучше встать сперва на нее. Перелезать через бетонный барьер даже в спортивных штанах неудобно. Некрасиво. Да и какой из меня спортсмен.
Желтый автобус, сияющий изнутри, приехал на кольцо. Пш-ш! Распахнул двери. Долго он стоять не будет, скоро умчится в парк. Над каналом летают чайки. Кричат и дерутся. Почему эти твари ночью не спят?
Тогда, давно, в одну из ночей, когда я никак не мог уснуть и ворочался под легким одеялом – ведь уже наступило лето, и сквозь раскрытое окно, вот как сейчас, доносились крики этих чертовых чаек, – вдруг где-то рядом раздался хрустальный звон: мне пришло послание. Я протянул руку и взглянул на экранчик. Это было аудиосообщение от Тани.
Мое сердце забилось чаще, и одновременно отчего-то стало очень скверно, будто мой прежний удушливый стыд вдруг оттаял и вернулся, – но я не стал прислушиваться к себе, а поскорее воткнул наушники.
«Здравствуй, Денис, – сказала Таня своим обыкновенным голосом, или необыкновенным (я до сих пор не знаю, как описать вам ее голос), негромко и мягко, как она всегда говорила со мной по телефону. – Доброй ночи. Если ты сейчас спишь, то… доброе утро».
Я слышал, что она улыбается, но я знал, что ей невесело. Все-таки я уже хорошо ее знал.
«Я взяла у мамы телефон, – сказала Таня. – Ненадолго. Потом должна вернуть. Причем так, чтобы она не узнала. Поэтому я говорю в мессенджер, в нем она не разберется. Тебе может показаться это смешным, но это не смешно».
Нет, я не смеялся. Я представил, как она на ощупь крадет свой телефон у матери из сумки, или из тумбочки, или где он там был у нее спрятан, и пытается понять – спит та или нет, и прислушивается к ее дыханию, и все это затем, чтобы записать мне голосовое сообщение в мессенджере. И это совсем не смешно, а грустно.
«Мы уехали, – говорит она. – Там, где мы теперь, нет белых ночей. Это немного непривычно… сейчас уже совсем темно… так вот. Я хочу сказать тебе… хочу попросить тебя. Если ты захочешь меня найти, то… не ищи. Если не захочешь, то это даже лучше».
Ее голос все равно чуть заметно дрогнул, но мне показалось, что эти слова она придумала раньше и, наверно, даже отрепетировала. Мне стыдно, но именно так я и подумал.