Тогда, месяц назад, я не захотел остаться твоим добрым другом. Я не поверил, что все кончено. Решив добиться правды, я приехал на Петроградку. Вслед за усталой с утра почтальоншей проник в парадную и поднялся на четвертый этаж. Никто мне не открыл, никто не отозвался, и даже мою безграмотную надпись «Ill be back» кто-то почти стер со стены – осталось только Ill.
Я был готов сломать твою чертову дверь. И уже, кажется, начал ломать, но снизу выглянул Безмухин. И сказал, чтобы я не шумел и что вы действительно уехали еще вчера. Куда? В Москву, к родственникам.
– Тележку у меня взяли, – сообщил он. – Впрочем, не просто так, а заимообразно…
Я не дослушал.
– Она же вернется? Она же не может вот так уехать, после того, что… – выпалил я и замолк.
– Именно после этого, – отвечал печально Безмухин. – Пойми, мальчик. Ты не смог ее удержать – или не захотел… ты молчал… а она даже не видела твоего лица. Что ей оставалось думать? Что ваша история закончена.
– Ч-черт, – выругался я, потому что не знал, что сказать.
Этот художник был, как всегда, проницателен. Ты и правда могла так решить. Ты могла подумать, что я такой же, как все. Хотя из этих всех я был первым.
Бедная принцесса из детской сказки.
* * *На волшебном острове время течет по-другому. Но и там, вероятно, прошел целый месяц: полная луна сменилась узким серпом, затем пропала совсем и понемногу снова стала расти и набирать силу в удивительном небе Мечтании, где звезды падали чуть ли не каждую ночь, чтобы чьи-то желания могли беспрепятственно сбываться.
Повинуясь луне, приливы сменялись отливами, вечерний бриз приносил свежесть, а однажды неизвестно откуда налетевший шторм изрядно потрепал прибрежные пальмы, сорвав с них десятка два кокосовых орехов. И теперь Дафнис, когда его мучила жажда, вскрывал эти орехи случайно найденным ножом. Он зажимал кокосы между колен и ковырял лезвием, надеясь расколоть или хотя бы проткнуть. Когда это получалось, он вволю напивался вкусным кокосовым молоком.
Пить было неудобно, сок лился по губам, по груди, и тогда эльфы и сильфиды, толкаясь, облепляли кожу почище мушиного роя. Прогонять их не годилось, а уж давить – и подавно. Потом Дафнис догадался использовать сухую тростинку, и дело пошло скорее. А уж когда он смастерил из тростника свирель, то даже строгий Сириус и беззаботный Нексус выходили из зарослей послушать его песни. На свирели пастушок Дафнис играл как бог.
Мы уже рассказывали, как много дней назад Дафнис, избитый и умирающий, оказался на берегу моря в Мечтании. Желание принцессы сбылось, и он выжил. Рубцы на спине быстро затянулись, он снова стал сильным и ловким, даже сильнее прежнего: принцессе все труднее было освободиться из его объятий. Да что там, она и не пыталась.
Потому что им было хорошо вдвоем. Трудно вспомнить такую игру, в какую они не играли бы на берегу моря, при свете солнца, и трудно придумать слова нежнее, чем те, что говорили они друг дружке поздним вечером, в чудесном шалаше из пальмовых веток. Ну, или наоборот, мы точно не знаем.
