После обеда вновь собрался пройтись, хоть погода и не располагала – усилился этот мокрый ветер, вот-вот грозил пойти снег. Но сидеть в корпусе невозможно было – смелые мысли требовали простора, и физически так и хотелось подставить горячий лоб этому мокрому ветру. Остановился перед шкафом, на минуту задумавшись, что одеть: плащ или тёплую куртку. Тут вдруг открылась дверь.
(Советская пресса, ноябрь 1986 года)
Тут вдруг открылась дверь и в комнату вошла Надя Берестова, вошла без стука. И это было правильно – А.М. просил её никогда не стучать. Хоть соседей вокруг практически не было, но стук в дверь всё равно мог привлечь к себе чьё-нибудь внимание. Ему-то самому запираться не от кого, дверь всегда открыта. Надя была в вишнёвого цвета платье и сапогах.
– Только что приехала, – объявила она как бы в оправдание. – Зашла в номер, пальто сняла и сразу к тебе. Жуть, как на улице похолодало. Собираешься гулять? Ненормальный.
– Хотел немного пройтись, проветриться. Что, там и вправду так холодно?
– Мерзость ужасная! Дождь, ледяной ветер, чуть ли не снег. Настоящая зима. Я совсем замёрзла, пока шла от автобуса.
– Для прогулки хороша любая погода, – заметил А.М., закрывая шкаф. – Вот была бы у тебя собака…
– Ещё не хватало! – воскликнула Берестова, осторожно присаживаясь на край кровати. – Если б у меня была собака, то она очень скоро сдохла бы от разрыва мочевого пузыря. Вставать затемно, вылезать из постели, одеваться наспех и куда-то в эту темь переться в такую погоду?
– Ну, раз там так плохо… – Самарцев задёрнул шторы, – раз ты замёрзла, – он подошёл и дотронулся до надиной ладошки. – Действительно холодная! – он, глядя девушке прямо в глаза, медленно поднёс её руку к губам и коснулся ими кончиков её пальцев. – Что ж, тогда прогулка отменяется. Будем греться. Коньячку?
– Коньяку с удовольствием, – одобрила Надя. – Это лучшее, что можно придумать. Ты гений. Только зачем держишь бутылку в холодильнике? Это же не водка.
– А больше поставить некуда. В тумбочку не влезает, только горизонтально. В шкаф разве? В другой раз поставлю в шкаф, так и быть. А пока придётся потерпеть. Голодная? Обед ты, увы, пропустила.
– Ничего. Я дома пообедала.
– Заезжала домой?
– Да. Родители на работе, немного пообщалась с бабушкой. Она пирожков напекла. С мясом, с яйцом, с капустой. Я взяла с собой, только у себя оставила, не догадалась сейчас принести.
– Ничего. Это вечером. За что пьём?
– За научный коммунизм…
– Шутить святыми вещами? Ты же комсомолка! Впрочем, сейчас новое мышление и гласность, да…
Коньяк быстро подействовал. Аркадий Маркович отставил стакан (разумеется, никаких рюмок даже в «люксах» не полагалось) и улыбнулся Наде, что-то оживлённо рассказывающей про свою бабушку- это была не та, не покойная, а другая – здоровая и бодрая. Она родилась ещё до революции, жила на Украине и лично видела атамана Григорьева, батьку Махно и командарма Якира. Самарцев, продолжая улыбаться, повернул ключ в замке и прямо взглянул в надины глаза – как всегда, её серые глаза были абсолютно бесстыжи…
Последнее, что мужчина снял с себя, были его очки. Пока он их не снял, А.М. ещё сохранял вполне доцентский, хотя и несколько конфузливый вид. Без очков же он становился совсем другим-порывистым и агрессивным. Ещё не смерклось, и можно было вполне отчётливо видеть друг друга. В этом для Самарцева была какая-то особая пикантность. С женой его половая жизнь происходила строго под покровом ночи, а сейчас он мог сколько хотел созерцать Надю, её лицо, её тело, все его неровности, все выпуклости и вогнутости, которые осенний вечер сквозь задёрнутые занавески оттенял мягко и волшебно. Зрелище это возбуждало Аркадия до крайности и подстёгивало не медлить. Не отрываясь взглядом от надиного лица с сомкнутыми веками, он занял необходимую позицию, тут же проскользнув внутрь неё. Лицо девушки отразило это блаженно и мечтательно, реагируя на каждое его движение. Лицо завораживало.
– Можно, я,..
– Сегодня всё можно…
