Фильм Рязанова сразу показался зрелищным и стоящим. Снято было с размахом, напоминающим размах столь нашумевших «Табор уходит в небо» и «Мой ласковый и нежный зверь». Безусловные симпатии вызывала молодая актриса, играющая главную роль, роль бедной девушки. Никита Михалков и Андрей Мягков в двух других главных ролях тоже смотрелись выпукло. Хотя Михалкова Антон не любил, а Мягков явно переигрывал. Но всё это были детали – в целом картина была очень удачна. Постепенно захваченный ею, он перестал обращать внимание на мелочи.
Сюжет «Бесприданницы» был ему знаком ещё со школы, вполне рядовой сюжет, как и всё у Островского, но в рязановской постановке он приобретал неожиданную силу и актуальность. Антон помнил, что Лариса Огудалова должна в конце пасть жертвой Сергея Паратова. Она и падала – постепенно, неуклонно, методично, что не могло не затягивать и не делать заинтригованным, до какой же степени натурализма дойдёт её падение.
Фильм не обманул ожиданий зрителей – падение честной девушки было полным и абсолютным. Когда после заключительных аккордов «Шмеля мохнатого», исполненного цыганами, на экране наступил рассвет и камера вот-вот должна была показать потерявшую честь Ларису, в зале наступило грозное молчание. Все полторы тысячи глаз были немигающе устремлены в экран.
Булгаков скосился на затихшую рядом Нину. Та прижала ладони к щекам, точно собираясь закричать, и еле заметно качала головой. Хорошо было слышно, как стрекочет проектор. Да, появилась каюта-люкс, и в ней растерзанная героиня в наспех надетом платье, взглядом испепеляющая лебезящего Михалкова-Паратова, с трудом признающегося, что у него есть богатая невеста с золотыми приисками.
– Но это же – безбожно… – прозвучал слабый голос актрисы Л. Гузеевой, и мир затаил дыхание. Момент был напряжённый, жизненный, и Антон против воли почувствовал влагу под веками и жжение в носу. Нина раскрыла рот и прижалась к нему – совсем ненадолго прижалась, опомнившись, тут же отпрянула подальше. Зал шумно сглатывал, кашлял и сжимал кулаки.
Да, воздействие картины было сильным. Когда та закончилась, зрители повалили к выходам, как один, сильно подавленные и тронутые. Антон и его спутница вышли в безмолствовавшей толпе и довольно долго шли по направлению к центру города. Вообще они разговаривали удивительно мало сегодня. Казалось, что оба предпочитают слушать.
– Тебе понравилось? – решился нарушить молчание Булгаков.
Нина кивнула.
– Мне тоже. Сильный фильм…
– У.
Попытка завести разговор оказалась неудачной. Нине захотелось курить, и молодые люди свернули в скверик. Возле одной из скамеечек остановились, закурили – угощал Антон, у девушки сигарет с собой не было. Пока Нина прикуривала. Булгаков успел бросить взгляд на её ногти. Ногти были накрашены.
«А на работу она никогда с ногтями не приходит»…
– Мать орёт, – объяснила девушка. – Говорит мне: «Узнаю, что куришь, убью»… Приходится сигареты под лестницей прятать. Совсем достала уже…
– А правда, зачем куришь? – неожиданно поддержал нинину мать Булгаков. – Во-первых, это вредно. Во-вторых, девушкам…
– Слушай, ну прекрати. Я уже не маленькая, чтоб мне лекции читать.
– Нет, ну ты же не хочешь сказать, что курение полезно…
– «Минздрав предупреждает», – перебила Краснокутская. – Если ты такой умный, что ж сам не бросишь? Силы воли нет?
– Ты знаешь, сила есть. Воля есть. А вот силы воли – нет, – сокрушённо отозвался Антон.
– Смешно, – Нина глубоко-глубоко затянулась, нахмурилась и отщёлкнула окурок в сторону. – Слушай, я совсем задубарела, холодно. Давай сядем на троллейбус.
Троллейбусная остановка была в двух шагах. Битком набитый 12-й номер как раз подходил, и им пришлось немного пробежаться. В троллейбусе, чтобы схватиться за поручни, пришлось держаться поодаль друг от друга. Вышли на Маршала Рокоссовского, дошли до первого дома и остановились у подъезда.
– Пришли. Живу я здесь,– вздохнула Нина. Она вздыхала по дороге раза три.
– Да? – удивился Булгаков, задирая голову. Дом был девятиэтажный, «брежневка». – Далековато. Как же ты на работу ездишь?
– С пересадкой.
– Замучаешься…
– Не говори…
Они постояли ещё немного, пряча глаза и руки – становилось совсем холодно. Нина искоса взглянула на Антона, более чем явственно вздохнула и повернулась уходить.
– Всё, пора мне. Спасибо, хороший был фильм. Ну? Пока, что ли?
– Нин, постой…
– Что ещё? – несмотря на решительный вид, с которым Краснокутская двинулась было к освещённой площадке перед парадным, она сразу же остановилась.
– Ты это… не сердишься на меня? Ну, за то… за это, в сестринской…
Нина, не скрывая боли в лице, поглядела прямо в глаза Антону, снова вздохнула, медленно повернулась и пошла прежней дорогой.
– Нина, ну постой, – догнал он её. – Ну не сердись, Нин, я не знаю, что на меня нашло тогда… я не хотел. Ну прости.
Девушка стояла, сложив руки и опуская голову всё ниже, хотя ниже и некуда было. Булгаков начал совсем отчаиваться.
– Нина, твоё молчание убивает меня! Ну скажи – не сердишься? Ну не сердишься, нет?
