Во-первых, требовалось навести порядок в комнате. Но с этим пока справлялся сожитель – первокурсник. Уезжая, Миша убрал все посторонние предметы с ненадлежащих мест, перемыл посуду и протёр пыль с горизонтальных поверхностей. Булгакову снова стало стыдно – пожалуй, с самого Первого сентября он ещё ни разу не убирал в комнате, это всегда безропотно делал Богомолов. А наш Антон был принципиальный противник «дедовщины» в любом её виде.
Во-вторых, накопилась гора грязного белья – носки, трусы, рубашки, а ещё требовалось вставить резинку в трусы и зашить дыру на пиджаке под рукавом. Медицинская форма – куртки, костюмы, халаты, шапочки – требовали отдельной стирки, белое – кипячения, ибо идти завтра на занятия было уже не в чем. Где-то в недрах шкафа хранилась пара чистых форм, халатов и головных уборов. Антон стирал их ещё месяц назад. Потом просто снял с верёвки и, скомкав, засунул в шкаф. На работе было пока казённое, и нужды в своём в течение этого месяца не имелось. Но назавтра как раз требовалось всё чистое. (Казённое Антон, уходя с дежурства, отдал в стирку).
Тем более, что образец хирформы был оригинальным. Эту пару Антону подарил Ломоносов год назад – великолепное хирургическое бельё тёмно- зелёного цвета имело на себе видимый штамп «ВНЦХ АМН СССР», было когда-то «спизжено» в самом Институте Петровского, и на хирурга-знатока аббревиатур- производило впечатление ошеломляющее. Булгаков очень гордился этой формой. Халаты были обычные, из магазина «Рабочая одежда», но тем более нуждались в разглажке.
Антон отнёс посуду на кухню, вымыл тщательно. Потом понёс сковородку на третий этаж – отдать девчонкам. Но там было заперто, в комнате и повсюду на этажах совсем тихо. Похоже, Антон Булгаков в этот послеполуденный час являлся едва ли не единственным, кто оставался в общежитии лечфака, не считая, конечно, вахтёрши. В выходные и праздничные дни общежитие имело свойство пустеть. Обитатели его разъезжались по домам, уходили гулять в город, посещали любовников, родственников и знакомых, концерты, словом, все находили возможность где-то пристроить свою молодость, чем-то занять себя.
Булгаков вздохнул, повертел в руках сковородку. Для него и на шестом курсе оставалось тайной времяпровождение соседей. Он сам имел свойство выбиваться из общего потока, всегда делать то, что никто кроме него не делал, или наоборот – все делали то, чего он никогда не делал. Хорошо это или плохо – шагать, так сказать, не в ногу со всеми – он не знал, но в результате его преследовало хроническое одиночество. Это становилось его второй натурой.
Пусто было и у Агеева. Вся их шумная компания, ассоциируемая с Розенбаумом, водкой и преферансом, отсутствовала. Впрочем, Ваня в последнее время стал и сам отбиваться от своих, увлёкшись «Винни» – Галькой Винниченко, в обществе которой проводил всё больше и больше времени.
«Плодитесь и размножайтесь»…
Вернувшись в свою комнату, Антон убрал посуду, расстелил на столе покрывало, поставил видавший виды электроутюг и принялся за глажку халата. Занятие это он ненавидел. Белый хлопчатобумажный халат совершенно не разглаживался даже при самом горячем режиме утюга. Сколько Булгаков не растягивал его по столу, как ни налегал на прибор- ничего не помогало. Складки лишь теряли свои очертания, но тут же появлялись снова, как заколдованные.
Антон начал злиться. Вслух обзывая непослушное бельё самыми плохими словами – лексикон его в процессе общения с таким знатоком «великого и могучего», каким являлся д-р Ломоносов, стал богат и красочен – но и это не помогало. В комнате уже вовсю пахло горелым плохо прополосканным, но эффекта не наступало.
Вдруг в дверь постучали. Стук был робкий и нервный, сразу выдавая лицо, непричастное к общежитским нравам.
– Да! – крикнул Булгаков, отставляя утюг. – Войдите!
Но никто не сделал попытки открыть дверь. Антон с дымящимся утюгом в руке подождал с минуту, пожал плечами, начал гладить снова. Стук повторился.
– Да!! Входите, раз пришли!!
Ещё раз от души выругавшись, хозяин отставил утюг и пошёл сам открыть, а точнее, растворить дверь – замок не был защёлкнут, и дверь даже не была прикрыта полностью, оставляя порядочную щель, недвусмысленно указывающую, что хозяева дома.
«Дети тут вам, что ли»…
Он с силой распахнул дверь и замер, насмерть сражённый. В проёме стояла Ниночка Краснокутская.
С полминуты они молчали и смотрели друг на друга.
– Тебе чего? – первым спросил Булгаков довольно хриплым голосом. – Ты как здесь очутилась?
– Решила вот зайти, – ответила та, до предела смущаясь. – Спросила на вахте, в какой комнате ты живёшь, мне сказали. Паспорт пришлось там оставить…
– А,– сделал Антон вид, что всё понимает, хотя ничего не понимал. – Так ты что, меня проведать решила?
– Ну, как сказать… решила вот зайти, посмотреть, чем занимаешься.
– А. Ну так заходи, раз пришла. Только в обморок, чур, не падать.
