Антон схватил её за руку и приподнял личико за подбородок. Нина нисколько не сопротивлялась – наоборот, она демонстрировала абсолютную, восковую покорность, ту, которую проявляла на протяжении всей сцены прошлой ночью. Булгаковым овладела полнейшая паника.
– Нин, ну же, Нин,– забормотал он, – ну что мне сделать… ну я ведь так к тебе отношусь… я люблю тебя…
Тут Краснокутская снова не то вздохнула, не то всхлипнула, с неожиданной силой оттолкнула парня и стремительно, ловко, так, как только она одна умела, исчезла за дверями подъёзда.
Миг – и её не стало. Может, и чуть-чуть дольше, чем миг, но преследовать заведомо было бесполезно.
(Советская пресса, ноябрь 1986 года)
Вспомнив всё это, студент-медик испустил матерный вздох. Да, всё так и было, именно так. Постояв немного под подъездом, он поднял воротник и побрёл вдоль улицы Маршала Рокоссовского, побрёл сокрушённо и побито. Вскоре он позвонил своим друзьям Красненковым. Результатом и была смертельная пьянка, приведшая к появлению Булгакова в своей комнате, на своей кровати, в невменяемом состоянии…
В жизни человека случается много таких эпизодов, за которые потом мучительно стыдно. Это результат не только возрастных издержек. Мучительно стыдно за мысль, слово, поступок вам может быть всегда, и в 10 лет, и в 20, и в 80.
«Не согрешишь- не раскаешься. Не раскаешься- не спасёшься», – утверждает народная мудрость. На протяжении жизни человеку свойственно иметь убеждения. Последние на то и есть убеждения, что они субъективны, связаны с сутью личности, определяют её, и их конфликт с Мировым порядком, с объективной реальностью – дело обычное, и, так сказать, житейское. Плюнуть бы и растереть, ведь кто не был глуп – тот не был молод, а точнее, вообще не жил. Но чувство вины, сопутствующее такому конфликту, повседневному конфликту, в котором всесильная Жизнь доказывает человеку всю его слабость, порочность и несовершенство, причём делает это беззлобно и механически – чувство вины тут же начинает преследовать несчастного homo sapiens с азартом хищника, неизбежно настигает и впивается всеми зубами и когтями, так что не стряхнуть. (Кстати, ведь может и совсем сожрать).
То, что происходило сейчас с Антоном, и было именно этим явлением. Роковая цепочка уже сформировалась – во-первых, он грубо обошёлся с Ниночкой, во-вторых, сам позвонил ей и вызвал для какого-то «серьёзного разговора», темы которого не знал, и едва ли она существовала, такая тема; в третьих, зачем-то сделал ей признание. Как ни крути, а сделал. Каскад событий напоминал шахматную партию – начинаешь игру при равных условиях, потом делаешь один неверный ход, после которого терпишь неизбежное поражение. Ситуацию уже не исправишь, и как бы ни старался, как бы ни хитроумничал, каждый твой ход только приближает ставшее неминуемым поражение.
Где же ошибка? Да, кто жил и мыслил…
Булгаков сидел над пустыми сковородками и горевал. То, что напился, он себе прощал. То, что звонил Нине и смотрел с нею «Жестокий романс», прощал тоже. Но вот то, что сказал ей у подъезда…
«Самый глупый поступок в моей жизни, – казнил и казнил он себя. – Ведь я же не был искренним. «Люблю, жэ ву зем» – убить меня мало за это. И что теперь? Разве ей такой как я, нужен? Я не положительный, я вообще рас…дяй, я чересчур начитанный, интеллигент старорежимный – безвольный, капризный, всем и всегда недовольный. Пьер Безухов… Да что это со мной? Хорошо, что она сразу же убежала»…
Тягостные мысли от обдумывания становились ещё более тягостными. Переработка их в себе – был не метод избавления, и Антон попытался заняться элементарным эскепизмом. За время его постоянных дежурств накопилась масса дел по хозяйству.
