Антон сделал страшные глаза, поднёс палец к губам, развёл руки и гримасой передал всю напряжённость момента. Потом показал на часы и поднял один палец. Миша кивнул и вышел. Булгаков сразу же встал и запер дверь. Когда он повернулся, Нина уже одевала перед зеркалом шапочку.
– Как? Уходишь? – опешил Антон. – Он не скоро придёт, оставайся.
– Не могу. Уже почти шесть. Мать будет волноваться. Я ведь на два часа ушла.
– А позвонить нельзя?
– Ну и что я ей скажу?
– Ну, что задержалась у подруги… соври что-нибудь.
Краснокутская вздохнула и отрицательно покачала головой.
– Вот гадство, – расстроился Антон. – Ладно, раз так, делать нечего. Пошли, провожу.
(Советская пресса, ноябрь 1986 года)
Несмотря на то, что девушка сильно торопилась домой, пошли пешком. Впрочем, от «Брестской крепости» до улицы Маршала Рокоссовского было с полчаса ходу, и едва бы они быстрее добрались на автобусе. По пути Антон рассказывал о своих планах на будущее. О том, что хочет стать только хирургом и всю жизнь оперировать. Он увлёкся, как всегда, когда речь заходила об этих вещах, начал жестикулировать и при таких словах как «лапаротомия», «фёдоровский зажим» , «рассечение брюшины между пинцетами» обязательно делал жесты, как будто действительно рассекал и соединял ткани.
Нина слушала прилежно и шла рядом, опустив голову. Она была совсем невелика ростом, по плечо юноше, шаги делала короче и очень старалась не отстать от крупно шагающего Булгакова. Антон заметил это и, галантно оттопырив локоть, вложил в него ручку спутницы. Так стало сразу удобнее и идти, и разговаривать.
– А где же ты работать собираешься? – спросила Краснокутская. – Вас уже распределяли?
– Нет, в апреле, – сразу поскучнел он. – Но почти все уже зацепились так или иначе. Остаются формальности. Все хотят в К… остаться.
– А ты?
–Ч то «я»? Тоже в городе хочу. Но не знаю…
– Чего не знаешь?
– Не оставят. Распределят по области. Это в лучшем случае…
– А в худшем?
– «Учкудук, три колодца». Город-красавец в знойной пустыне. «Цветёт урюк под грохот дней, дрожит зарёй кишлак…» Это в одном худшем случае.
– А в другом худшем случае?
– Заполярье какое-нибудь. Там красиво – северное сияние… Видела когда-нибудь? Я тоже не видел.
–У жас! И ты так спокойно об этом говоришь?! Да и как ты там работать будешь? Ты же хирург! Ты же большие полостные операции делать собираешься! Холециститы, резекции! Тебе в клинику нужно попасть, в крайнем случае – в большую больницу!
– Ну, в армию ещё можно призваться… я всё-таки уже офицер – старший лейтенант медслужбы!
– Ещё что! Ты совсем ненормальный – куда, в Афган? Меньше бы Ломика своего слушал. Нет, ты чокнутый. Что, неужели поехал бы?
– «В края туманов и жары, под брань начальства и под выстрелы абреков»…– Антон, неизвестно почему, начал впадать в лирическое настроение. – Будешь мне писать?
– Не буду, – сердито отозвалась Краснокутская, сильно ущипнув его за руку.
– Не будешь?
– Не буду.
– Ну и не надо… подумаешь.
До дома дошли молча.
– Поднимешься? – предложила Нина. – Голодный, небось?
– Нет, спасибо, – перепугался почему-то Антон, – я пойду. Завтра в отделении увидимся.
– Нет, так я тебя не отпущу, – Нина решительно повлекла парня за собой к парадному.– Вот поешь – и иди куда хочешь.
– Но…
– Боже, как всё запущено…
Неизвестно, на что рассчитывал Булгаков, поднимаясь вместе с Ниночкой в лифте на шестой этаж. Наверное на то, что она оставит его стоять на площадке, а сама быстренько сбегает на кухню и тайком вынесет ему тарелку макарон по-флотски, пару ломтей хлеба и крепкий сладкий чай. После этого они поцелуются и разойдутся на сегодня. Впрочем, с высокой организацией интеллекта почти всегда уживаются патологическая наивность, непрактичность и беспомощность в самых простых вопросах.
Выйдя из лифта, Нина сразу же начала звонить в квартиру № 70, и Антоном мгновенно овладела паника – сейчас выйдут родители, и он будет разоблачён во всех своих бесчестных поступках и подлых намерениях в отношении Ниночки! Пока он паниковал и примерялся спастись бегством, пока не поздно-лестница была свободна – дверь стремительно открыли, и спасаться стало поздно.
– Ниночка! Ну наконец-то!– в дверях появилась округлая невысокая женщина лет сорока, с химической завивкой типа «перманент» и с плохо скрываемым любопытством оглядела Антона, мигом, всего, с головы до пят. – А мы уже волноваться начали – ушла и ушла, ни слуху ни духу. Хоть бы позвонила…
– Ой, мам. Можно подумать, что ночь глубокая, – с досадой ответила дочка. – Всё нормально. Познакомься – это Антон…
– Очень приятно. Валентина Степановна, – протянула мать Булгакову свою пухлую руку, затем другую и долго трясла в них антонову кисть, заглядывая ему в глаза как можно глубже.
