– Нет. Казалось, разумнее сосредоточиться на том, что мы хорошо умеем. Данные указывали, что составляющие внешнего слоя – Слоя-один – соединены чем-то вроде силового поля. Матрешка дышала, составляющие двигались, точно связанные замысловатой сетью эластичных волокон. – Неша переплетает пальцы вокруг невидимого шара и заставляет его сжиматься и разжиматься. – Дело в том, что звезды тоже дышат. Пульсация Матрешки отличалась от пульсации звезды типа Солнца, но ее можно было изучать теми же методами, способами, уловками. Ну и цель у такого изучения имелась: стоит картировать пульсацию звезды – и можно исследовать ее внутреннее строение, точно так же как по землетрясениям можно судить о структуре Земли. Имелись все основания полагать, что пульсация Матрешки позволит узнать о ее внутренностях.
– Похоже, вы понятия не имели, что именно найдете.
– Конечно нет! – презрительно усмехается Неша. – О таких вещах я даже не думала. Я думала о частотах, о гармонике, об анализе Фурье, о каустических поверхностях. Я не думала о гребаной музыке.
– Расскажите, что вы чувствовали.
– Когда я впервые провела анализ и поняла, что пульсация разлагается на ноты западной хроматической шкалы? Я почувствовала себя жертвой розыгрыша, словно кто-то из коллег подтасовал факты.
– А когда вы поняли, что это не розыгрыш?
– Я все равно не верила, особенно поначалу. Подумала, что намудрила с анализом, увидела гармоники там, где их не было. Я разложила инструментарий на составляющие, заново собрала воедино и получила тот же результат – ноты, аккорды, контрапункт. Музыку. Тогда я и начала понимать, что это реальность. То, с чем мы столкнулись, то, что разыскало нас, оказалось не таким, как мы предполагали. Не тупой машиной, не инопланетным аналогом зондов, которые мы засылали. Матрешка оказалась конструкцией другого порядка. Достаточно умной и сложной, чтобы петь самой себе. Или, как вариант, нам. – Неша делает паузу и пристально смотрит на меня. – Она играла нашу музыку. Русскую.
– Я в курсе, – отвечаю я. – Эта музыка звучит у меня в голове со дня возвращения.
Так далеко еще никто не заходил.
«Прогресс» углубился в Матрешку на пятьдесят километров – прошел два десятикилометровых слоя орбитальных препятствий. Далее начиналась самая сложная часть нашего полета. О существовании Слоя-3 мы знали со второго появления Матрешки, а вот о том, что под ним, достоверных данных не было.
Препятствие состояло из двух сфер, побольше и поменьше, одна внутри другой. Ничего темнее их мы не встречали, но, к счастью, в сферах имелись отверстия. Десятки круглых, от километра до трех в диаметре, отверстий располагались, казалось бы, совершенно произвольно, но схема их распределения была одинаковой для обеих сфер. Вот только сферы двигались на разной скорости, по разным, медленно прецессирующим орбитам, поэтому совпадали отверстия лишь изредка. В эти окна проглядывало сердце Матрешки: она мигала нам сине-зеленым, намекая, что за Слоем-3 – сияющие глубины.
Скоро мы их увидим.
– Как у него дела? – спросила Галина, сидевшая у панели управления. Я только что навестил Якова в орбитальном модуле. Надел ему на запястье специальную манжету, чтобы на Байконуре могли сделать анализ крови.
– С прошлого раза мало что изменилось. Яков смотрит на меня, но ничего не говорит и не делает.
– Нужно давать ему больше лекарств. – Галина застучала по клавишам, корректируя угол обзора одной из камер «Прогресса», который завис в нескольких километрах от Слоя-3. – Введи Якова в кому – до тех пор, пока он нам не понадобится.
– Я консультировался с Байконуром. Они не советуют менять дозировку, пока не проведены анализы.
– Легко им советовать из другой половины Солнечной системы.
– Послушай, это они эксперты, а не мы.
– Ну, как скажешь.
– По-моему в этом вопросе стоит положиться на Байконур. У нас и других забот хватает, разве нет?
– Тут ты прав, товарищ.
– Ты довольна тем, как мы приближаемся? Что-то давно из кресла не встаешь.
– Мы же ради Матрешки и прилетели сюда. Системы «Прогресса» мрут как мухи – жить этому кораблю еще часов шесть, а потом все, крышка. Так что или сейчас, или никогда.
Перед такой мудростью я мог только преклониться.
За годы, минувшие с последнего появления Матрешки, сложное движение сфер изучали интенсивно и тщательно. Карта отверстий на внутренней сфере стала настоящим прорывом. Впрочем, надежный алгоритм, который позволил бы предвосхитить появление окна, так и не составили. Сферы ускорялись совершенно непредсказуемо, делая долгосрочные прогнозы абсурдными. Пока не появлялось окно, рассчитать движение внутренней сферы не представлялось возможным. От монолитной поверхности лучи радара отскакивали, как от неподвижной.
