– Не придали ей значения. Я понимал, что после окончания полета легкой жизни у нас не будет. Правда, которую мы обнаружили, не понравилась бы нашим политическим лидерам. Мы все были больны – веская причина упечь нас в безымянную клинику-тюрьму или в сумасшедший дом. Яков и Галина заболели от облучения, я – оттого, что Матрешка засела у меня в голове. Мы все могли забыть о свободе.
– Я читала газеты и смотрела телерепортажи. Там говорили правду о том, что случилось с вами.
– А зачем им врать? Пока был повод прятать нас от внешнего мира, их это устраивало.
С дрожанием и грохотом лифт спускается на первый этаж. Мы выбираемся из дома на заснеженную улицу. Я внимательно слежу, не появятся ли ЗИЛы и мужчины в темных костюмах.
– Во время обратного полета я держал шкатулку при себе. Они нашли ее, но приняли за безделушку, за личную вещь, которую я взял с собой в космос. Даже не предполагали, что это артефакт с Матрешки.
– И вы не собирались говорить об этом?
– Ее уничтожили бы. Поэтому в больнице я постоянно держал ее при себе. Показывал только доктору Кизиму, но, по-моему, и он не поверил, когда я рассказал, откуда она.
– Вы явно доверились ему.
– В таком месте нужно кому-то довериться. Сейчас я доверяюсь вам. Шкатулка теперь ваша. В ваших руках – частица будущего.
Неша достает шкатулку из пальто. Я даже не предполагал, что она у нее с собой.
– Она играет ту мелодию… – Неша поворачивает ручку, звучит дребезжащая музыка. Мы на улице, но кто обратит внимание на старуху с металлической коробочкой или задумается, почему она крутит маленькую ручку сбоку? – Это что-то знакомое… Что-то известное, да? Что-то русское?
– Да, как вы всегда говорили. Только, пожалуйста, не надо сейчас! У меня голова от нее болит.
Неша перестает крутить ручку и прячет шкатулку в карман. Мы бредем в тишине, пока впереди не показывается торговый комплекс, где Неша надеется купить хлеб. Здание кажется грязным и заброшенным, но у входа уже снуют люди. Темная зимняя одежда превращает их в аморфную массу. С торца соседней жилой многоэтажки улыбается глава нашего правительства. Губы шевелятся, но он не издает ни звука. На мерцающие огни слетелись чайки и обклевывают ему лицо.
– Если шкатулка с Матрешки, значит я не ошибалась относительно ее происхождения, – говорит Неша. – Матрешка и впрямь прилетела из будущего.
– Они вам не верили. И никогда не хотели вам верить.
Неша смотрит на изгаженное пометом здание, на шевелящееся лицо главы правительства.
– Мы живем в идеальной коллективистской утопии. Но идеальное общество по определению не способно развиваться. Если оно переходит из одного состояния в другое, значит в нем что-то неправильно или неоптимально. Если оно начнет деградировать, значит предпосылки для деградации существуют уже сейчас. Если оно начнет прогрессировать, значит у него есть потенциал. Сам факт, что будущее не идентично настоящему… абсолютно неприемлем.
– Все заканчивается быстрее, чем человеческая жизнь, – негромко проговорил я. – Это я уяснил внутри Матрешки. И еще уяснил, что вы были правы с самого начала.
– Шкатулка ничего не изменит.
– Теперь вы убедились в своей правоте.
– Я в ней никогда не сомневалась. Даже в самое тяжелое время, когда меня наказывали через Геннадия. – Неша делает несколько шагов вперед. – И тем не менее. Гипотеза – это одно, а получить материальное подтверждение своей правоты… Для меня это очень важно.
– Мне хотелось ее вам дать. Я считал это своим долгом перед вами. Простите, что так долго до вас добирался.
– Дмитрий, вы делали, что могли. И вот мы с вами встретились.
Неша снова запускает руку в карман и вытаскивает приготовленную мелочь.
– Расстыковались! – крикнул я, глядя в иллюминатор. – Пять метров. Десять. Пятнадцать.
Показалась «Терешкова», серебрящаяся неопрятной отражающей фольгой. Момент получился и печальным, и радостным. Вот уже несколько месяцев я мечтал увидеть «Терешкову» в таком ракурсе, но рассчитывал, что это совпадет с окончанием миссии, когда мы на «Союзе» снова войдем в земную атмосферу.
– Выхожу на траекторию! – объявила Галина, сидевшая у панели управления в автономном скафандре, но без шлема и перчаток.
Я почувствовал, как «Союз» развернулся, – мы взяли курс на Матрешку. Мы полетим по траектории «Прогресса» и максимально к нему приблизимся, полагаясь на алгоритм предотвращения столкновений, до сих пор работавший безотказно. Я твердил себе, что пересадка на «Союз» – не повод для безделья, но не мог унять страх. Мои нервы звенели от напряжения, даже когда речь шла только об автономном аппарате. Вспоминался американский зонд, рассеченный пополам с идеальной точностью. Что случится, если мы нарвемся на острейшую силовую линию? Заметим ее? Почувствуем боль? Или только ледяное онемение, когда пополам рассекут уже нас?
