– Вы к Олегу Николаевичу? – полюбопытствовала старушка.
– К нему, – тяжело обронила Мара. – Дома?
– Где ж ему быть, сидит, как сыч, круглыми днями. А мужик хороший! Помогает, если что случится, кран мне починил третьего дня. Вы ему кто?
– Жена, – буркнула Мара.
– Поди ж ты! А у Олега Николаевича сейчас дочка гостит. Ваша?
– Одна? – Мара затаила дыхание.
– Вроде и одна, да как-то приволокла сюда мужика своего. Сама-то смазливая, а мужика нашла – ой дикого! Седого, как лунь! Глаза что у моей кошки, – старушка с кряхтением нагнулась, погладила выгнувшее спину животное. – Страшны-ый! Сразу видно, сидевший. Эх, девки! У меня самой…
Мара стиснула зубы и снова заколотила в дверь.
– А вы под ковриком ключик-то поищите, – сказала старушка. – Под ковриком всегда лежит, коли хозяев дома нет.
– Спасибо, – Мара пошарила под грязным ковром, нащупала холод металла.
– Нашли, что ли? – старушка вытянула шею. – Так я скажу, что вы приходили. А хотите, заходите ко мне на чай, я сегодня печеньки купила. Печеньки рассыпные, свежие!
Ключ с трудом повернулся в замке, Мара толкнула плечом дверь – открылась.
– Приду, – пообещала она, и, только закрыв за собой дверь, выругалась: – Старая кошёлка! Чтоб тебе любопытные глаза вороны выклевали!
Потянула носом – никого. Из ванной шёл мерзкий болотный смрад, да болотом Мару не удивить, сама в нём измаралась, насквозь вонью пропиталась. Ещё пахло травами и птичьим пером. И волком.
Мара остановилась посреди коридора, тяжело дыша и вслушиваясь в тишину.
Она не ждала встретить здесь волчий запах, подобралась, всматриваясь в густые тени, скрадывающие двери в кухню и спальню. Пальцы судорожно сгибались и разгибались, готовясь выпустить когти. Но никто не вышел, никто не собирался нападать.
Переступая с носка на пятку, Мара прокралась в комнату. Глаза, привычные к полумраку, не нуждались в электрическом освещении, а потому выхватывали скудную обстановку, ковёр на стене, скомканное на кровати покрывало, забытый свитер.
Мара сгребла его и, прижав к лицу, долго вдыхала такой родной и такой ненавистный Оксанин запах. Она была тут совершенно точно! Была и привезла с собой Альбину. Вот как отомстила матери, змея! За всю любовь, заботу, опеку от лесных тварей, самой страшной из которых был её собственный отец.
Зарычав, Мара отбросила свитер и пошлёпала на кухню, где человеческие запахи забивал густой травяной дух. В шкафчиках выстроились ряды жестяных и стеклянных банок: в них Мара безошибочно определила травяной сбор, толченый папоротник, сушёные рябиновые ягоды, жжённые птичьи перья и сон-траву – банка с ней оказалась заполненной всего на треть.
Её заваривали совсем недавно: чашки ещё хранили не до конца отмытый травяной дух. Рождённая из Перуновых молний и собранная в день летнего солнцестояния, сон-трава погружала в оцепенение, подобное смерти. Заваришь чашку – погибнешь, заваришь напёрсток – забудешь обо всем на свете.
Мара аккуратно завинтила крышку, спрятала банку во внутренний карман пальто. Пригодится.
Вернувшись в комнату, тщательно обнюхала и обыскала углы, шкафы, ванную комнату, заглянула под кровати. Как ни старалась – а следа внучки найти не могла, лишь сор да одежда, ненужное стариковское барахло да паутина. Совсем не Гнездо – всего лишь квартира одинокого старика.
Она рыскала в ванной, когда запоздало услышала в коридоре шаги. Знакомый старушечий голос что-то говорил, и Мара расслышала только «гости» и «жена».
Подскочив, ударилась макушкой о шкафчик и, просипев ругательства сквозь зубы, привалилась к холодной плитке плечом. Уходить поздно – дверь скрипнула, открываясь, и Мара подумала, что забыла закрыть её на замок.
С глухим рычанием она вывалилась в коридор:
– Попался, гнилое мясо!
Она навалилась на худое стариковское тело, сдавила шею. Старик хрипел, дёргался под ней, костлявые пальцы скребли половицы.
– Куда дочь дел? Внучку?! Убью, гнида!
Пол стал вязким, ноздреватым, как тающий снег. Смазались и разошлись стены, щетинясь колючками чертополоха. Взвыв, Мара с размаху ударила остроносое лицо – и оба рухнули в овраг. Покатились кубарем, обдирая локти и колени о корни. Извернувшись, старик оцарапал оголившееся запястье Мары до крови – не ногтями, птичьими лапами. Густо запахло пером и помётом.
Она успела отклониться от клюва – тот лишь чиркнул по щеке. Взвившись над головой, Ворон на лету сбрасывал дряхлую кожу: она осыпалась хлопьями, точно короста, превращалась в осенние листья и лишайник, руки оперились и стали крыльями, лишь глаза оставались человечьими – пронзительными и чёрными, наполненными хищной злобой.
