Мара успела откатиться в кустарник, когда Ворон спикировал вниз. Воздушная волна подняла волосы на затылке, ударила по лицу, точно пощёчина. Зарычав, Мара выпустила когти и полоснула по голой икре. Железистый запах ударил в ноздри. Ворон поднялся вновь – теперь он распятым силуэтом чернел на фоне стремительно темнеющего неба. Выкатились крупные горошины звёзд. Сосны шумели, сплетаясь ветвями, тянули к Маре руки-ветви. Она переломила их челюстями и выгнула хребет, трансформируясь в нечто иное, отличное от человека.
Встав на задние лапы, Мара огласила Лес звериным рёвом.
Ворон обрушился вниз.
Гигантские крылья хлестали по голове, оглушая, не давая дышать. В ноздри лез пух. Мара крутилась на месте, уворачиваясь от клюва. Летели перья и шерсть. Она успела ухватить за перья и, тряхнув головой, отбросила Ворона на камни. Птица по-человечески застонала, волоча по земле повреждённое крыло. Мара грузно опустилась на четвереньки и потрусила к поверженному врагу. Из пасти текла и текла слюна – сегодня она хорошенько полакомится птичьей душой, и молоко снова станет жирным и белым, как было много столетий назад.
Мара подмяла под себя хрустнувшие тонкие кости и нацелила клыки. Опьянённая близкой победой и голодом, не заметила, как кроваво блеснул птичий зрачок.
Ворон ударил её клювом в лицо. Мара покатилась по траве, разбрызгивая кровь. Боль ослепляла, жаром растекалась по глазнице, и левая сторона Леса оставалась огненно-рыжей, а правая провалилась в багровую тьму. Она сопротивлялась слабо, когда почуяла острые когти на своей спине. Ворон рвал её остервенело, долбил по темени и позвонкам, выдирая из шкуры куски мяса. Уши заложило от клёкота, от осеннего ветра, воющего в кронах. Вытянув перед собой истерзанные, но всё-таки человеческие руки, Мара выдохнула вместе с кровью и стоном:
– Поща… ди!…
И прикрыла уцелевший глаз, готовясь к смерти.
Смерть не шла.
Пытка прекратилась.
Едва живая от ран, Мара дышала с присвистом, ощущая, как Ворон скользит по её телу вниз, от шеи к груди, как перья втягиваются в кожу, превращая крылья в костистые руки, как смертоносный клюв исчезает бесследно, уступая место жадным губам, приникающим к её соскам.
Давясь от возбуждения, Ворон тянул её молоко и кровь.
Раскинув руки, Мара лежала на скомканном половике в разгромленной стариковской квартире и бормотала сквозь слёзы и боль:
– Все… одинаковые… Всем вам нужно одно… Унизить женщину… Испить её досуха, истерзать… Лишить самого дорогого, обобрать до нитки… ох, нет моих сил… измучили меня… ох…
Он поднял окровавленное лицо. Тонкие губы кривились в усмешке, но глаза оставались холодными.
– Пришла чего?
– Сам… знаешь…
Ворон сел на корточки, свесив исцарапанные руки между худых коленей. Мара с запоздалым злорадством различила на голени рваную рану.
– Она принадлежит Лесу. Не тебе.
– Лес погибает. Знаешь, поди.
Мара подобрала голые ноги, села, опираясь спиной на стену. По животу текла сукровица, груди горели, горело изуродованное лицо, и всё со стороны правого глаза было погружено во тьму.
– Знаю, – отозвался Ворон. – Что тебе до него?
Мара ощерила зубы.
– Его шкуру твои провожатые едят, сука ты гнилая! Смерть за ним идёт! За тобой идёт, падальщик!
– Не дойдёт. Я сам теперь Смерть. Не зря ведь к людям сбежали. Будет новый Лес – из бетона и железа. И птицы будут железными. Уже небо бороздят, смердят погано, воздух отравленный стал, и земля отравленная, и вода. Да, вода – самое главное. Люди воду травят, а я буду людей.
– Ты Глота подговорил? – догадка ударила под дых.
Ворон хмыкнул, покачнулся на пятках, не сводя немигающий взгляд с искалеченной женщины.
– Прошли, Маша, те времена, когда ты на земле властвовала. Теперь другое царство настаёт, а те, кто за старые законы держатся, не проживут долго. Одну девчонку я потерял, а другую не отдам.
– Где она? – простонала Мара, дотронулась-таки до лица, пальцы ощутили влагу и слизь, в голове шумело, будто в ней сновали муравьи. – Сон-травой опоил? Увёл в Гнездо? Да как ты сладишь с девчонкой! Ты, мужик! Тебе ли нашу женскую душу понять? Я ей нужна! Я одна!
– Тебе зачем? – Ворон по-птичьи склонил голову. – В Лес её отведёшь? Силу передашь от крови звериной и птичьей? Передавай. Только по-своему не выучишь. Говорю тебе, прошло звериное царство, настанет новое. Здесь, у Белого моря, на рогах Сохатого, совью новое Гнездо, набью его человеческими косточками, сладким мясом, жизнью двоедушников. Падальщик, говоришь? Пускай, той падали хватит, чтобы мир перевернулся. Только внучку найду.
– Ты ведь забрал её, тварь! Куда дел?! Потерял кровиночку?!
Мара привстала, но тут же, охнув, опустилась обратно. Злость и обида жгли: по следу шла, не оборачиваясь, молоком делилась, уверенная в собственной силе, и так глупо попалась под клюв.
– Вмешался кто-то ещё, – ответил Ворон. – Вели её снегири в гнездо, а по пути потеряли, ни запаха не оставили, ни следа. Ты чуешь, Маша?
– Не чую, – призналась Мара. – Только сердцем чувствую. Материнское сердце всегда подскажет…
