На миг Оксане показалось, что клюв особенно ловкой птицы достиг её зрачка, и она с размаху рухнула на колени, вконец изодрав джинсы. Завизжали тормоза. На Оксану дохнуло теплом салона, кто-то волоком втащил её на пассажирское сиденье, ударил по газам – машина сорвалась с места, ледоколом пропахивая одну за другой набегающие волны птиц.
– В порядке? – альбинос не сводил взгляда с дороги. Дворники беспрерывно работали, счищая с лобового стекла кровь и перья.
Оксана затрясла головой, давая волю слезам. Кожу головы жгло, слова застревали в горле.
Фары выжелтили возникшую на пути худощавую фигуру – прореженные у лба чёрные волосы, крючконосое лицо.
– Тормози! – завизжала Оксана, вывернула руль.
Машину повело.
Белый выругался, выравнивая руль. Чиркнув колесом о бордюр, машина обогнула человека и устремилась дальше.
– С ума сошла? – прикрикнул Герман. – Жить надоело?
– Это же мой папа!
Оксана обернулась через плечо и похолодела: отец нёсся над дорогой, не касаясь её ногами. Полы зимнего пальто трепал ветер, и казалось, что за его спиной развеваются чёрные крылья.
– Я же сказал: ждать меня и никуда не выходить! – не отвечая на её вопрос, рыкнул Герман.
На крышу обрушился удар.
Оксана заверещала, прикрывая голову ладонями. Как в дурном сне, она видела, что к боковому стеклу прижалось перевёрнутое лицо отца. Его чёрные, без зрачков и белков, глаза казались затянутыми нефтяной пленкой.
– Куда же ты собралась, медвежонок? – послышался искажённый рёвом ветра и гомоном птиц отцовский голос.
Отклонив голову, он ударил носом в окно – звук был такой, точно кто-то раскалывал лёд ледорубом.
Стекло пошло трещинами.
Герман вывернул руль. Машина вильнула, встряхивая пассажиров, и Оксана ухватила мужчину за плечо.
– Держись! – сквозь зубы процедил он, снова выкрутив руль.
Машину занесло, да так, что за окном закрутились калейдоскопом дома, деревья, столбы. Окно заволокло чёрным покрывалом, над головами зашелестело, словно гигантская птица взмахнула крыльями. Фонарь заслонила тень.
Запрокинув голову, сквозь пелену слёз Оксана видела повисший в небе силуэт – раскинутые крылья, переливающиеся иссиня-чёрным, пара горящих, как угли, глаз.
Взмахнув крыльями, фигура взмыла в небо. Не сводя с неё зачарованного взгляда, Оксана не сразу поняла, что они снова движутся – но задним ходом.
– Не надо… – запоздало простонала она.
– Иначе не оторвёмся, – бросил Герман. – Зажмурься!
Оксана подчинилась и сразу ощутила запах мокрой древесины, мха, болот, раздавленных ягод, шерсти, прелой листвы.
Они провалились в Лес.
– Попробуй, это вкусно.
Оксана послушно отхлебнула розоватый бульон. В желудке приятно потеплело.
– Вкусно! – подтвердила она, вылавливая кусочек лосося. – Но я всё равно не запомню названия.
– Лохикейтто, – подсказал Герман. – Национальный суп финских рыбаков. Знаешь, как распознать любую национальную кухню? В её основе еда бедняков. Что нашлось под рукой – картошка, рыба, овощи, лук, – всё это подавалось, кто во что горазд, в зависимости от региона.
– Моя мама всю жизнь проработала поварихой, – заметила Оксана. – Уж я-то знаю!
– Столовская еда до сих пор вызывает у меня жуткие воспоминания, – Герман закатил глаза. – Манная каша с комочками, рыбные котлеты и тёплое молоко с пенкой – мм, что может быть лучше!
Оксана рассмеялась.
– Привереда! Нет, правда, мама хорошо готовила. Я любила её обеды, особенно фирменную запеканку с макаронами, мясом и сыром. А ты что любил в детстве?
– Разное, – Герман ковырял ложкой в супе, выбирал кусочки пожирнее, к бульону не притрагивался. – Я рос странным ребёнком.
– А Альбина любила творожную запеканку со сгущёнкой, – грустно сказала Оксана. – Я, в отличие от мамы, так себе повар, но запеканку научилась делать. Знаешь, когда мы нашли ту девочку в овраге, я ведь сперва подумала, что это…
Она сглотнула, кусая губы, потом медленно вернулась к обеду.
Машина вынырнула из Леса в районе Сегежа у придорожного кафе. Оксана морщилась, терпеливо ожидая, пока Герман обработает её раны перекисью из аптечки, заматывала пластырем исцарапанные руки. После тщательно причесала волосы, чтобы скрыть вырванные клоки, но всё равно осталась недовольна внешним видом.
– Я похожа на бомжиху, – пожаловалась она, с досадой отворачивая зеркало. – Видела бы меня Альбина…
– Для неё ты самая лучшая, – серьёзно ответил Герман. – В детстве я мог только мечтать о такой матери.
– Не говори так, я плохая мать.
– Плохая мать сдаст больного ребёнка в детский дом, а не будет искать его по лесам и оврагам, и совершенно точно не будет винить себя за случившееся. Поверь, я знаю, о чём говорю.
