– Конечно. Прошу прощения, – мужчина провожает взглядом кресло. – Теперь полиции предстоит найти преступника, а Марку – долгая реабилитация. Желаем ему скорейшего выздоровления, а Мелани, которая теперь проходит по делу как свидетель, – возвращения к нормальной жизни и творческих успехов.
Напротив спальни у нас еще одна небольшая комната с бежевыми стенами и окном во двор. В ней мы сделаем детскую, а пока что здесь все, что перевезли, а куда положить, еще не решили. Нашла рядом с гладильной доской дорожную сумку и закинула в нее кое-что из одежды и косметики. Час лететь до Москвы каждый раз, когда понадобится, конечно, не особенно удобно, но можно и потерпеть. Надела белую майку и забралась под мягкое синее одеяло. Тень от оконной рамы разрезает желтый свет фонарей на потолке. Еще ни разу не ночевала одна в новой квартире. Саша три года назад приехал из командировки прямо в двушку, что я снимала на пятнадцатом этаже с видом на такие же высокие дома и огромный двор, вечно заставленный машинами. Да так и остался со мной. Мне сразу понравилось за исключением того, что пришлось делиться шкафом. До него в окна почти не выглядывала. Люди с такой высоты, будто пауки по паутине, носятся по узким серым дорожкам. И стоянка эта, и пестрая детская площадка словно не в твоем дворе, а где-то совсем далеко. А когда выделила ему две полки, а потом он самолично занял еще одну, и в сушилке появилась чашка с енотом, по далекой серой дорожке стал носиться любимый человек. Который сейчас в Пакистан летит, чтобы статью классную написать, и обещает магнитик привезти.
Свернулась на своей половине кровати и потянула одеяло к уху. Три недели мучала Сашу с выбором матраса. Приезжали с ним в салон и лежали на каждом. Хотела, чтобы жесткий, потому что читала, что это полезно, но не слишком, потому что все-таки спать нормально хочется. А ему вообще пофиг. На всех, говорит, одинаково удобно. С фильмом Аня, наверное, и правда классно придумала. По крайней мере, в тренды с ним легче будет попасть, чем с третьим за год интервью со старым алкашом, который в кино снимается будто по привычке. Спрошу Мелани про музеи, а там и про десять лет, что она пропадала узнаю. Как-то с ней нужно осторожнее. Начну с комплиментов, пожалуй, типа, Мелани, эта голограмма ваша и золотая стена офигенно просто выглядели. Вы как это придумали? А она такая: голограмма – это потому что у меня на самом деле крыша уехала безвозвратно, и на интервью я двух слов связать не могу. А еще я тощая, как вешалка, а все должны думать, что я сочная и горячая, как десять лет назад. А золотая стена мне пришла в голову, потому что она красиво поднимается в черное небо, раздвигает тяжелые облака и тянется далеко-далеко к холодным звездам. Существо смотрит на меня букетами разноцветных глаз и понуро идет к высокой черной двери, опустив цветы на золотых крыльях. Я открываю дверь, и существо пригибается, входя в коридор с обшарпанными зелеными стенами и коричневым линолеумом. Оно шагает мимо очкастой тетки за стойкой, царапая белый потолок острыми шипами, и протискивается в тесный дверной проем, за которым два окна без занавесок, снегопад за ними, клетчатый пол и две кровати с железными спинками. Мама в сером пальто открывает мой дневник с наклейкой из мультфильма про русалку, ведет пальцем по странице и качает головой.
– Да сколько можно-то, Юль? – а потом кладет на желтую тумбочку шоколадку с медведем, два мандарина и пачку сигарет. Существо ступает на кровать, сворачивается под белым одеялом и смотрит на меня худым лицом папы.
Протоптала узкую дорожку к калитке, чтобы схватить у курьера пакеты с едой, и сразу назад. Даже верхушки кустов под снегом спрятались, а по кирпичному забору скачут синицы. Каждый раз говорю себе, что полтора года прошло и пора бы успокоиться, но пальцы все равно жмут кнопки на пульте сигнализации, пока лампочка не моргает утешительным зеленым. За широким окном в кухне торчат из-под снега деревянные спинки кресел на веранде. Шлепаю лапшу с курицей на стойку, следом багет, коробку эклеров и бумажные полотенца. Отсюда видно всю здоровенную гостиную с большим телевизором, что так и чернеет в углу, потому что побаиваюсь включать, хотя, наверное, давно уже не показывают черные автобусы спецназа на Тверском и мое жуткое лицо. Надо бы собрать по дому упаковки из-под готовой еды и протереть пыль с тяжелой золотой рамы, в которой вянут «Двенадцать подсолнухов» Ван Гога, только пищит микроволновка и несу тарелку каши с фруктами Кате, что сопит в маленькой синей кроватке рядом с диваном.
– Привет, – сажусь рядом, а Катя повернула розовую щеку и сонно хлопает длиннющими, как у меня, ресницами. – Выспалась? – зевнув, она прячет нос под край одеяла, и я тоже зеваю вовсю. – Поспи еще. Нам бы только погулять, пока не стемнело.
– Еще эти, как их, блядь, – почесав щеку, заросшую черной щетиной, Тайлер хмуро смотрит в камеру. – Хуевины сладкие, круглые такие, – внизу, в конце пустого темного зала, над сценой светится красная надпись Black Bone, – разноцветные.
– M&M’s?
