Нира, Нира, просыпайся уже! Вставай скорей! Сегодня нам разрешили погулять. Даже до рынка дойти! Помоги мне одеться – дай тот хитон с полосками и найди в ларце браслеты с колокольчиками. Руки у меня еще красивые, пусть смотрят. Ну что ты, дурочка! Глаза подводить не надо. Я же не стану на улице снимать покрывало. Хотя, знаешь… приподнять придется. На рынке мы непременно попробуем что-нибудь вкусное… жареную перепелку или голубя и медовых булочек с изюмом. Подведи глаза чуть-чуть, а брови посильнее. И немножко египетского порошка, что дает гладкость лицу. Ну все, хватит, пойдем.
Солдат! Как тебя? Гидеон? Отойди на два шага! Ты не стражник, надзирающий за преступником, а свита царицы! Еще дальше! Мои разговоры со служанкой не для твоих ушей и тем более не для твоего начальника.
Ах, как чудесно выйти на волю! Миндаль цветет – что за прелесть! Я смотрю, поглядываешь на Гидеона. Он ничего… рослый. Влюбилась? Не отрицай. Никто этого не избегнет.
Ты меня сто раз спрашивала, что да как. Не могу я дома про это рассказывать – как знать, кто прислушивается за занавесками и перегородками. А теперь – отчего же? – расскажу.
В доме отца моего, Саула, царя израильского, был мальчик. Красавчик, каких я не видела прежде. Глаза огромные, зеленые. А волосы золотистые, кудрявые. Он не жил у нас, приходил. Сын пастуха из Вифлеема.
Отец был мрачен, гневлив. Иногда мальчика звали поиграть на арфе. Он хорошо играл – певуче, трогательно. Даже отец мой от этой музыки иногда улыбался, а иногда у него выступали слезы. После мальчика кормили на кухне. Слуги старались сберечь для него что-нибудь повкуснее. Мне было лет восемь. Я пряталась за бочками с вином и подглядывала, как он поворачивает голову, а кудряшки разлетаются, и как жмурится от удовольствия. Я завидовала девочке-служанке, с которой он шутил и которую после в благодарность целовал в щеку. Потом он перестал приходить – уж не знаю почему. А мне все снился его голос, и во сне я будто вспоминала те чудные мелодии.
Через шесть лет случилась война с филистимлянами. Мы ждали большой битвы с ужасом. Если бы они победили, мне бы в лучшем случае быть рабыней, а отца моего ожидала позорная смерть. И вдруг прибыл гонец, и все заговорили, зашумели, закричали, что один израильский юноша победил в единоборстве вражеского бойца и филистимляне отступили обратно в Геф. Поверить невозможно – мой зеленоглазый мальчик, мой Давид, оказался тем героем.
Отец принял победителя с почестями. Я увидела его на пиру и обомлела – это был взрослый мужчина. Лицо его сияло красотой, плечи наполнились силой, и голос – не мальчишеский, а глубокий, мягкий. Слова у его песен теперь были, как если бы ангелы небесные их придумали. Потом все служанки и конюхи их распевали.
За царским столом Давид сидел без смущения, был спокоен и весел. Царь спросил, какую награду он хочет за подвиг. Пастух бестрепетно попросил меня в жены.
Все ахнули. Дерзость какая! Саул был вспыльчив, и копье всегда под рукой, даже на пиру. Но он только поглядел на Давида молча и кивнул. Может, не очень любил меня. Или просто потому, что младшая дочь. Я не могла поверить своему счастью. Красивее и желаннее Давида не было мужчины на всем свете. И запах от него был – не могу тебе объяснить какой!
Прежде чем овладеть мной, Давид играл нежные песни, и пел, и успокаивал, и целовал, и ласкал мое тело. Видано ли на свете, чтобы девица не плакала в брачную ночь?! Мне одной Господь дал такое счастье. И мужа храброго, как лев, милого, как ягненок, и заботливого, как нянька царского младенца. Оказалась я тогда в Земле, текущей молоком и медом, как обещал наш учитель Моисей.
Мы прожили так год. Саул, отец мой, стал еще суровее, еще вспыльчивее и подозрительнее. Ему казалось, что слава Давидова превосходит его собственную, что муж мой хочет Израильского престола. Теперь, через сорок лет, я понимаю: старик был прав. А тогда я думала, что он безумен, и все время была настороже. Однажды под вечер я подслушала, как он велел убить Давида, и побежала в нашу спальню, и сплела из покрывал и драпировок веревку, по которой муж спустился из окна, прихватив лишь меч и лепешку. Спрыгнул на землю и побежал. Я смотрела и ждала, что он на секунду замедлит бег и оглянется. Но нет. Он скрылся в роще. Только рубашка осталась раскидана на постели. Я проливала в нее слезы и опасалась, что они смоют его запах.
Отец догадался, кто помог скрыться его врагу, и бил меня плеткой, которой погонял лошадей, а потом отдал другому мужчине. Фалтий, второй муж мой, был человек достойный и честный. Не было у него другой жены, и он любил меня так, что и жизни бы не пожалел, чтобы защитить. Да что мне в его преданности?! Говорил он обычное, скучное и запах имел как любой пахарь или торговец.
Давид за десять лет не прислал мне ни весточки! Сражался и проливал кровь врагов и друзей, женился на многих женщинах, а еще больше взял наложницами. Я каждую ночь во сне протягивала к нему руки и упрекала, а он просил прощения и клялся, что никого не любит так, как меня.
