– Да, – улыбнулся Креон, – тут есть нюанс. Правила интуитивно понятны, но не в деталях. Ясно, что откровенное злодейство загробного счастья не принесет. А если ты Альберт Швейцер, то твои возможности будут безграничны. Но для простых людей, не совершивших каких-то особенных деяний, выбор, который они делают повседневно, не вполне отчетливо проецируется на будущую жизнь. Тут есть проблема, и я над ней размышляю. Как бы то ни было, Катя, вы всегда делали удачный выбор и теперь опять можете выбирать. Хотите снова родиться? Здоровым младенцем в благополучной семье? Еще семьдесят-восемьдесят лет жизни? А?
– Да нет, – вслух подумала Катя. – Опять ангины – влюбленности – экзамены – роды – ангины у детей… Если есть выбор, то этого не надо.
– Конечно-конечно, – почтительно сказал Креон, – как вам будет угодно. Тогда, может быть, хотите повидать тех, с кем вам было хорошо? Бабушку, школьных подруг, мальчиков, которые за вами ухаживали? Вернуть юношескую беззаботность, несвершившиеся романы?
– Нет, – решительно ответила Катя. – Это не подойдет. Я, знаете ли, замужем. Когда мой муж присоединится к нам, ему не понравятся мои новые романы.
– Может быть, вы хотите принять на себя охранительные функции? Ну помните, детишки во ржи, над пропастью? Или как я?..
– Да, попозже, буду рада. А пока, если это возможно, нельзя ли мне пожить в книгах? Побыть белошвейкой из Тура Мари Мишон, а потом Эммой Вудхаус, Пенелопой, жеманницей Роксаной, тихоней Отикубо, леди Уиндермир, Машей Мироновой, Хармианой и Аксиньей. А еще темой гобоя из скрипичного концерта Брамса и виолончелью у Дворжака…
– Замечательно! – восхитился Креон. – Разумеется, вам будет дана полная свобода в рамках выбранных вами образов.
– А скажите, Креон, когда я покину эти романы и концерты, что там останется? То, что написал автор, или то, что произошло из-за моего присутствия?
Креон глубоко задумался.
– Точно не знаю, – медленно проговорил он. – Но с интересом почитаю «Одиссею», когда вы из нее вернетесь. А уж Брамса послушаю прямо с трепетом. До свиданья, Катя! Мы с вами увидимся еще много-много раз. Мне это будет приятно.
Из своего прошлого Ванька отчетливо помнил только детство. Небольшой поселок, где они жили, маму, первую учительницу. Кстати, и звали его тогда не Ванькой, а Сережей. После жизнь помчалась очень торопливо: он уехал учиться в огромный город, а потом и вообще события стали громоздиться друг на друга, так что очнулся он только во время своих похорон, да и то не совсем. Все-таки смерть была фактом шокирующим и невыносимым. Поэтому на похоронах он плохо ориентировался. Но обставлено все было с неимоверной пышностью: военный оркестр, генералы какие-то и целая гора венков с надписями. И кладбище замечательное – ухоженное и уютное.
«Кем же это я был? – задумался Ванька. – Неужели маршалом? Или даже министром, может быть… Или…»
Постепенно провожающие в последний путь разошлись. Исчез священник со своими помощниками; печатая шаг, ушел почетный караул; рассосались телекамеры; уводимая под руки, удалилась вдова, не вызвавшая у новопреставленного никаких особенных чувств-воспоминаний. Он остался один и с удовольствием прилег передохнуть в тишине на цветущем бархатном газоне соседней могилы. Внезапно его схватили за шиворот, и он почувствовал себя беспомощно барахтающимся в могучих руках. Огромный свирепый дворник говорил другому: «Ты ж посмотри на эту тварь! Пристроился здесь, как у себя дома. Ты что думаешь, – он обратился к Ваньке, – если твое тело похоронили среди достойных, то и душонка твоя ничтожная может здесь обретаться? Мы с Нафанаилом триста лет прислуживали шишиге запечной, пока нам позволили на этом месте сторожами обосноваться. А ты разлегся тут, как хозяин. А ну пшел вон!» И он пнул Ваньку так, что тот пушечным ядром вылетел за ограду на площадь, проскочил асфальтовую мостовую и еще с метр пролетел вглубь земли. Остановился он среди плотной влажной глины и, перепуганный, не посмел из нее выбираться сразу.
Было темно, вокруг копошились какие-то скользкие создания – и живые, которые на Ваньку внимания не обращали, и духи – какие-то мерзкие хрипучие твари. Приободрившись, Ванька понял, что им разрешено еще гораздо меньше, чем ему. Что-то такое страшное сотворили они при жизни, что и выбраться из могилы не позволяется. А Ванька мог. Хоть и был он слабенький и росточком не больше кошки, но света Божьего не лишен. Он выкарабкался на мостовую и попробовал взлететь. Однако летучести в нем не обнаружилось ни малейшей. Только пешком, шаг за шагом. И хоть сквозь деревья, стены и прохожих он проникал без труда, но ходить вынужден был по земле или (с опаской) по воде.
Прослонявшись пару недель по разным задворкам, потому что с центральных улиц или парков его гнали безжалостно то метлой, а то и смазным сапогом, Ванька получил вызов в контору. Начальственный голос, прозвучавший внутри, приказал ему прибыть ко вторнику в Кировский военкомат. К шести утра.
