– Нет-нет! – ответил Креон. – Будешь делать только то, что сам захочешь: скейтборд, например, или на гитаре играть… или подводные экскурсии на коралловые рифы. Все можно, стоит тебе захотеть. Просто мы теперь точно знаем, чего ты захочешь.
Антонио Агостиньо умер от рака. Он был настоящим марксистом, что бы ни говорили его враги, поэтому не ожидал после смерти ничего. Хотя он так и не очнулся по окончании длинной операции в Кремлевской больнице, душа его долгие месяцы скучала в морге, не решаясь отчего-то удаляться от холодильника. Потом она порезвилась в облаках, сопровождая самолет с замечательно красивым полированным гробом красного дерева. И только по завершении торжественной церемонии упокоения первого президента Анголы, Команданте, Освободителя, Героя Революции и отца ангольского народа в мавзолее столицы Луанды почувствовала, что свободна и может удрать из-под крышки гроба от опостылевшего, небрежно набальзамированного тела, очков, водруженных на переносицу покойного, его вечной ручки в кармане пиджака и двусмысленной улыбки, искривившей рот.
Первым, с кем он встретился в том мире, которого не ожидал, был Нито Алвиш. Отчего-то босой и в драной рубашке, он подступил к Антонио так близко, что их носы дотрагивались друг до друга, и спросил фамильярно:
– Ну что, сука, издох?
– Да как ты смеешь? – изумился Агостиньо. – Ты понимаешь, с кем разговариваешь?
Он ожидал охраны, но никто не появился из дымки, и у него закралось подозрение, что теперь никакой охраны не будет. Агостиньо ужаснулся.
– Отлично понимаю, будь спокоен! – с издевательской неторопливостью ответил мятежник, – с интриганом, провокатором и предателем своего народа. И моим убийцей. За что ты убил меня, коммуниста-ленинца, и всех моих товарищей?
– Да ты же поднял мятеж! – возмутился команданте. – Что же было делать?
– Действительно, что? – гадко захихикал Нито. – Разумеется, всех несогласных расстрелять. А меня, министра твоего правительства, пытать двое суток, потом задушить и бросить тело, без погребения, в море.
– Отстань, отвяжись, надоел! – закричал Антонио Агостиньо. – Зачем мне с тобой разговаривать?! Пусти, я пойду к народу. Любая крестьянка, любой пастух будут счастливы беседовать со мной. Каждый простой человек будет рад моему вниманию и не станет мне перечить.
– Да ты не знаешь, куда попал! – радостно загоготал Алвиш. – Нет для нас никаких простых. Здесь мы общаемся только друг с другом. Вот сейчас к тебе Ленин подгребет. Он тебе покажет, где и в чем ошибаешься. Никаких компромиссов! Пока нового собеседника не найдет, так и будет клевать печень. Но он еще не самый страшный. Вот подожди, пока до тебя Робеспьер доберется… И Савонарола. Они на днях так сцепились с Троцким, что собралось наших душ двести. Все передрались! Никто еще не нашел себе соратника. Идеологические разногласия замазать невозможно! Вон апостол Павел уже две тысячи лет со всеми ругается.
Агостиньо ахнул и невольно перекрестился.
– Лицемер проклятый! – завопил Алвиш. – Пасторский сынок! А притворялся всю жизнь атеистом! А какими словами ругается, – с удовольствием продолжал бывший министр, – и не подумаешь, что ученик Самого́. За все тысячелетия с Иисусом ни разу не встретился. А с протопопом Аввакумом – каждый день. Не надейся, стервятник поганый, что отсидишься в сторонке. Ты тут птичка-невеличка. Ну вот, хороший собеседник тебе попался для начала, – и Алвиш рукопожатием приветствовал худого мужика в фуражке, болезненного и злобного на вид. – Здравствуйте, Феликс Эдмундович! Вот новый товарищ прибыл. Ангольский коммунист. Жаль, что нельзя его шлепнуть в ЧК, но вы с ним побеседуйте. Он только недавно отбросил коньки. Ему еще не все понятно.
– Некогда, некогда, – раздраженно сказал Дзержинский. – Партконференция начинается через полторы минуты. Опаздываете, товарищи. Разгильдяйство и халатность! Недопустимые нарушения партийной дисциплины, расхлябанность и оппортунизм! Этого вопроса нет в повестке дня, но я предложу внести. Мы будем с этим бороться…
Начиналась вечность…
Два пожилых человека сидели на лужайке у самой опушки леса. Причем расположились они не на садовой скамейке, а в удобных креслах. Один из них был гладко выбрит и одет в темную сутану грубой шерсти. Другой носил короткую бородку и щеголеватый камзол, из-под которого выглядывала тонкая рубаха с кружевным воротом и манжетами. Перед ними открывался пологий спуск, за которым простиралась долина с лоскутами цветущих садов, возделанных полей, темно-зеленых рощ и аккуратных виноградников. Дальше поблескивало море. Человек в сутане говорил неторопливо:
– Я в этом мире уже несколько сотен лет. Почти не помню, чем занимался до смерти. Даже имени своего не припоминаю.
– Ваше имя широко известно, монсеньор, – почтительно отвечал второй. – Я рад случаю побеседовать с вами. Для меня это не только честь, но и надежда прояснить некоторые важные вопросы.
