– Меня зовут Креон, – объяснил он. – Я поджидаю тебя. Ты ведь Павлик Соколов? Я буду звать тебя Полем, раз тебе так больше нравится. А ты не стесняясь называй меня по имени. – Господин в задумчивости перенес левую руку на колено, а правой стал выводить тростью какие-то знаки на земле. – Ты уже догадался, что умер, Поль? Новое для тебя то, что жизнь не заканчивается смертью. Когда живой проезжает на красный свет, он знает, что может сбить пешехода, или попасть в аварию, покалечить кого-нибудь и стать инвалидом, или лишиться водительских прав за нарушение правил. Но он не знает, что последствия его поступков закладывают фундамент, на котором строится его будущая жизнь. Та, что после смерти. – Креон перевел внимательный взгляд с «иероглифов» на лицо Поля. – Как шарик непременно скатится с горки, так каждый осмысленный поступок при жизни повлияет на то, кем ты станешь в этом мире. Ты понял меня?
– Я сделал ужасное! – пробормотал Павлик. – Я без спросу взял машину, разбил ее, сам погиб, маму довел до больницы. Папа совершенно на себя не похож, и даже Димка ревет белугой. Любил меня, что ли? Я не замечал… Что теперь со мной будет?
– Во-первых, – сказал Креон, – ты решил позвонить с дачи и попросить прощения. А во-вторых, ты еще не человек, а подросток. Так что судьбы своей будущей не свил. Пойдем, нас ждут. Я пригласил несколько особ поговорить о тебе.
Креон положил ему на плечо руку в тонкой перчатке, и Поль увидел, что сидит на диване в замечательно привлекательной комнате: два высоких стрельчатых окна, выходящих в сад, шкафы с заманчивыми книгами, несколько кресел, письменный стол без компьютера, но с роскошным чернильным прибором, как в Эрмитаже. На стенах – картины, которые Поль с удовольствием рассмотрел бы подробнее, если бы не был смертельно напуган. Креон молчал. В креслах сидели два человека – они негромко переговаривались между собой. Через некоторое время в дверь постучали, и вошел еще один – пожилой, но решительный, подвижный, в черной одежде и башмаках с пряжками.
– Простите за опоздание, – он отвесил общий поклон, приподнял фалды своего сюртука и уселся в свободное кресло.
– Ничего-ничего, – любезно ответил Креон, – господин Лейбниц вообще отказался уделить нам частицу своей вечности. Но, мне кажется, дело того стоит. Этот мальчик не совсем понятен мне. Я вижу, что в нем горит огонек, но не могу разобрать, какой именно. Что скажете, господин Гайдн? Он из ваших?
– О, нет, – ответил, подумав, пожилой. Он был носат, голову его покрывал парик с буклями. – Я не нахожу в нем ничего особенного. Желаю здравствовать!
Он поклонился и неторопливо удалился.
– Спасибо, Йозеф, – сказал Креон ему в спину.
– А вы, господин Вермеер? Каково ваше мнение?
Молодой человек в большом бархатном берете неторопливо поднялся с кресла, подошел к Полю, вскочившему с дивана, поднял, коснувшись подбородка двумя пальцами, его лицо, пристально посмотрел в глаза. Затем вернулся на свое место. Поль сел – дрожащие ноги плохо держали.
– Что же, – начал Вермеер. – У мальчика отличное чувство цвета. Его можно научить – он станет художником, прекрасным копиистом и тонким ценителем живописи… Если пожелает, может навещать меня в мастерской. Но он не Рубенс…
– Я не мог ошибиться, – мягко заметил Креон. – Огонек горит. Я вижу его так же ясно, как ваш кружевной воротник, который вызывает мое восхищение, Ян. Благодарю за консультацию.
– Всегда к вашим услугам. – Вермеер уселся в кресле поудобнее и приятно улыбнулся.
– Остались только вы, месье Лагранж. Что скажете о нашем госте?
– Скажите, месье, – обратился Лагранж к мальчику, не вставая с кресла. – Знакомо ли вам понятие «функция»?
– Да, – осторожно ответил Поль. – Мы учили. Это когда одно зависит так, что ничто на свете не может помешать, от другого. Но не так, как настроение зависит от погоды, а очень прочно.
– Продолжайте, – кивнул учитель.
– Иногда мы выдумываем такую зависимость, а иногда она существует в мире, и мы только обнаруживаем ее. – Поль оживился. – И ее можно узнать, если понять, как правильно записать то, что существует.
– А скажите, юноша, – спросил Лагранж, – отчего, по-вашему, одно зависит от другого?
– Я думаю, это игра, – твердо ответил Павлик. – Между нами и Богом.
– А математика, – вкрадчиво продолжил экзаменатор, – это…
– Это мы пытаемся понять правила игры! – торжествующе закончил Павлик.
– Мальчик ужасно невежественен, – строго сказал Лагранж, обернувшись к Креону. – В его возрасте можно было уже знать, что такое дифференциальные уравнения и как с ними обращаются. Но вы правы – огонек горит. Целый костер! Он из аристократов нашего племени. Пусть приходит. Я дам ему книжку – она его заворожит.
– Это значит, я все время буду заниматься математикой? – голос Павлика задрожал. Всю вечность – одной математикой???
Все трое дружно засмеялись, а Вермеер даже промокнул слезы, выступившие от смеха, кружевным платком.
