Он двинулся немедленно. Пробирался через какие-то чуланы, по замусоренным дворам и заброшенным стройкам. Улицы перебегал стремглав, чтобы не заметили. На мостовых и тротуарах появляться ему не разрешалось. Прибыл на место запыхавшись и в изнеможении точно в срок и обнаружил длинную очередь из таких же мелких безобразных душонок, как и он сам. В очереди протомился около месяца. Порядка не было никакого: кто побойчее – протискивался вперед, терпеливые молчали до поры, а потом затевали безобразные склоки, в которых вся очередь перепутывалась и после долго восстанавливалась, всякий занимал место как придется и как кому повезет. Ваньке не повезло ни разу. Он и не надеялся. Радовался только, что есть-пить не хочется и по нужде отходить не приходится.
Наконец пришла его очередь. За столом сидел начальник в майорской форме. Ванька, хоть и был при жизни не меньше чем маршалом, а оробел ужасно.
– Паскудную жизнь прожил ты, Ванька, – сказал майор. – Я бы и говорить с тобой не стал, но учительница твоя просила. Ну так вот – объясняю, а потом можешь задать один вопрос: все, что каждый делает при жизни, отражается после смерти в тысячах зеркал; и судьба его – в этих отражениях. Вот ты выучил в первом классе стишок на радость Марье Васильевне, поэтому я тебе объясняю, как все устроено. А мог бы остаться в тумане. Так бы и бродил вечность в бессмыслице. Никакого суда тут нет. Сам ты себе выстроил жизнь и там и тут, пока бессовестно помыкал людьми и по их головам пробирался на вершину. Фокус в том, что на вершине этой никто не задерживается. Скатываться с нее придется всякому, но при жизни об этом никто не знает. И ты не знал. По здешним меркам, ты чуть поважнее крысы. Ступай, Ванька. Существуй! Имеешь право на один вопрос.
– А это мне навсегда? – замирая, спросил Ванька.
– Не знаю, – хмуро ответил майор. – Следующий!
Поль очнулся в толпе. Причем он даже не стоял, а как будто висел среди других, не касаясь их и не опираясь на землю. Ужасно плакал какой-то мужчина. Поль подобрался поближе и, не веря своим глазам, увидел, что в голос рыдает его отец. Папа был совершенно не похож на себя, кажется, он даже не понимал, кто стоит вокруг. Перед ним была яма, в которую опускали гроб, и папа кричал страшным голосом: «Павлик! Павлик, не уходи!»
«Это мои похороны, – понял Поль. – А мамы нет. Ну да! Наверное, ей совсем плохо. В больницу забрали…»
Ему было нестерпимо жалко родителей и даже маленького зловредного Димку, который вцепился в папину куртку и плакал, заливаясь слезами и соплями. Раньше Димка нюни не распускал. Только кричал обидное, когда они дрались, и норовил пнуть в ногу каблуком. Теперь Поль будто в первый раз увидел, какой он маленький и беззащитный. Соседка подошла и вытерла ему лицо салфеткой. А он только головой мотнул…
«Как же это я умер?» – задумался Поль. И вспомнил!
Папа за лень и грубость велел ему весь новогодний праздник сидеть дома и учить английский. И мама сказала: «Правильно! Ты стал совершенно невозможным. Мы тебя вовремя не наказывали – и вот результат!» Он прямо у них на глазах достал из холодильника бутылку «Абсолюта», отхлебнул большой глоток из горлышка – выпил бы и больше, но водка была жутко противная, – схватил в прихожей куртку и ключи от машины и выскочил на улицу. Мама и папа выбежали следом, но он уже сидел в машине, и ключ уже торчал в зажигании. Поль никогда прежде не водил, но чувствовал, что может. И даже по заснеженной дороге. Они думают, что он мальчишка! Сейчас, сейчас они поймут, что он взрослый мужчина и обращаться с ним надо как со взрослым.
Павлик ехал на дачу – всего-то шестнадцать километров за МКАД – и по дороге остывал. Думал, что у мамы больное сердце и надо будет с дачи позвонить и извиниться. Но задремал за рулем и во что-то врезался. Было очень больно и совсем невозможно дышать, но недолго.
Поль больше не мог смотреть на папу и Димку и двинулся куда-то вглубь кладбища. Оно было огромным, и летел он быстро, так что шум похорон вскоре затих и Поль остался один. Надвигались сумерки, на погосте было пустынно. Впрочем, на уютной деревянной скамеечке сидел пожилой господин. Поль даже мысленно не мог сказать про него «дядька», или «старикан», или «мужик». Одет он был странновато, но красиво. Обе руки опирались на ручку трости, а на голове была странной формы шляпа. Он поманил Поля к себе и показал, что мальчик может сесть рядом на скамейку.
