– Боюсь, что не сумею вам помочь, мистер Смит. Адвокатами станут более пунктуальные студенты. И поверьте, мне искренне жаль, что наша команда лишается замечательного питчера. Ваше отчисление займет несколько дней. Эти дни вы можете продолжать работать на должности, забронированной для студентов, но вас уволят, когда отчисление будет актуализировано.
Джордж Смит вышел из деканата, пошатываясь. Пятнадцать минут назад он был вполне счастливым человеком с замечательным настоящим и привлекательным будущим. И вот – полное фиаско. Его знобило, и он сунул стынущие руки в карманы куртки. Правая рука нащупала телефон. Левая – картонную карточку. За четверть часа он потерял многое, но не интуицию. Не позволяя себе рассуждать и обдумывать, он набрал номер:
– Миссис Розендорф! Я все понял. Умоляю вас! Простите меня! Я больше не буду!
Она помолчала, послушала его прерывистое дыхание и ответила:
– Идите в аудиторию. Ждите у дверей. И больше чтобы никогда…
Телефон миссис Уиллис запел детскую песенку на непонятном языке. Она посмотрела на определитель номера и заулыбалась.
– Ирочка, добрый день. Это Клара Ардалионовна. Детка, сделай одолжение, пусти этого Смита на зачет. Да, я знаю… Ну ради меня… Нет, профессор Хиггинс возражать не будет. Мальчишка и так наказан – у него осталось на полчаса меньше времени. Спасибо, милая. Передавай маме привет.
Вадим Сергеевич Курковский немного стеснялся своей специальности.
Он был высоким и сильным мужчиной тридцати пяти лет, про каких его бабушка когда-то говаривала: «Ему бы шпалы ворочать, а он бумажки пишет». Самое постыдное заключалось в том, что он даже не писал бумажек, а правил те, что написали другие. Вообще-то стесняться не стоило. Курковский был блестящим редактором в мощном издательстве. Литературный вкус его был чудом природы – как выдающийся дегустатор вина, он различал великое множество оттенков. Сам автор и понятия не имел, какие сокровища скрыты на страницах его романа. Хорошие писатели вообще существа глуповатые – талант и трудолюбие почти не оставляют им места для других качеств души. Так что они (и даже самые знаменитые из них) готовы были подождать с выпуском книги несколько месяцев, только чтобы редактировал рукопись некто другой, как Курковский. Даже самые амбициозные обычно не спорили с редактором. Уж если он говорил, что метафора слишком цветистая или абзац требует еще одного предложения с ударным последним слогом, автор мог позволить себе разве что пожать плечами и переделать, как сказано. Работа с ним могла быть долгой – иногда какой-нибудь второстепенный персонаж становился любимцем редактора, и автор дописывал ему новые эпизоды. Но тогда уж – будьте спокойны – читатель запоминал этого второстепенного на долгие годы и, возвращаясь к книге, выискивал его на страницах.
Прозаики получали литературные премии, а редактор был известен только самому узкому кругу издательского мира. Вадим Сергеевич был абсолютно равнодушен к этой несправедливости. Публичность не манила его. Однако, понимая механику создания романа в самых подробных деталях, он временами думал о том, чтобы написать книгу самому. Сюжеты и персонажи вились вокруг. Хотелось вырваться из сетей чужих слов и сотворить свою вселенную, населенную собственными творениями.
Однажды он встал с кровати ночью, открыл платяной шкаф, вынул из кармана пиджака паркеровскую ручку – подарок Лауреата, – тихонько, чтобы не разбудить жену, прошел в комнату сына, достал из ящика новую толстую тетрадь в дерматиновом переплете и уселся за столом на кухне. Поколебавшись, он открыл обложку и крупно вывел на первой странице название: «Ученик антиквара». Спать Вадим Сергеевич лег только к утру и на работу опоздал.
Прошло несколько месяцев. Рукопись то рвалась вперед, закусив удила и не давая спать по ночам, то застревала на неделю, не подпуская к себе. В такие дни он не только не мог писать, но и испытывал отвращение к самой тетради.
Через полгода Вадим Сергеевич, взглянув на себя в зеркало в парикмахерской, обнаружил, что похудел, обзавелся залысинами и даже двумя глубокими вертикальными морщинами над переносицей.
– В конце концов, – сказал он вслух, вспугнув парикмахера, – я не обязан писать!
Эта мысль принесла огромное облегчение. Он вышел на улицу – стояла чудесная погода, воробьи суетились на асфальте тротуара, голубое небо было разрисовано нежными белыми облачками. Довольно молодой еще мужчина, высокий и привлекательный, неторопливо шагал домой по бульвару. Мысли его были приятны и неторопливы.
– Я не обязан писать! – говорил он себе. – Я имею специальность и, кажется, в ней не последний. У меня хорошая работа и завидная зарплата. Жена любит меня, и Коленька, слава богу, здоров и растет умницей. Отчего болезнь этого распроклятого выдуманного антиквара тревожит меня, лишая радости жизни? Почему я не могу сделать, чтобы он выздоровел?! Или чтобы умер?! – Вадим Сергеевич присел на скамеечку под каштаном. – Да пропади он пропадом! Выброшу тетрадку и буду снова жить нормально. Я никому не обязан!
