– Даже на мозаике на дне бассейна. Я пытался с этим бороться, но это какая-то фамильная болезнь, от которой так просто не избавиться. Отчасти мне удалось подавить в себе желание позорно ретироваться при виде этих… чудовищ. Даже какое-то время я мирился с тем портретом. Но вот когда они появляются передо мной внезапно, мне все еще трудно. Если не верите, могу повторить это же позже при вашей матери. Она подтвердит, что я не лгу.
Шестеренки в голове Реми закрутились, и все начало вставать на свои места. Значит, он мучился из-за портрета только потому, что на нем король был изображен в парадном мундире с бабочками. И в тот раз, в бассейне, нырнув слишком глубоко, внезапно наткнулся на мозаику с бабочками. Да уж, что ни говори, а Реми был для него худшим кошмаром, с головы до пят. Ведь бабочки, как отличительный знак короля, были повсюду: на одежде, на украшениях, в убранстве комнаты.
– Так вот почему ты хотел уехать, как только закончишь свои дела, – тихо вымолвил Реми. – Пребывание в моем дворце, должно быть, сущая пытка для тебя.
– Ничего. Я привык.
Они немного помолчали.
Реми смотрел, как Микель не моргая глядит на огонь, как ворошит угли, как пламя отражается в его глазах, и думал, думал, пытаясь разобраться в себе. Из размышлений его вывел тихий голос шерьера:
– Ты правда не помнишь меня?
Реми вздрогнул.
Где-то над их головами трижды проухала сова, а затем послышалось удаляющееся хлопанье крыльев. В кустах стрекотали сверчки, трещал заново разожженный костер, отражаясь оранжевым светом на лицах сидящих около него людей.
– Недавно мне снилось кое-что… необычное, – неуверенно начал юный король, опустив глаза в землю. – Много воды, почти целое море. И я будто тонул в нем. И когда я шел ко дну, наглотавшись воды, и совсем уж было подумал, что захлебнусь, откуда-то вдруг приплыл мальчишка. – Он кинул взгляд на Микеля, наткнулся на две немигающие фиолетовые точки и запнулся.
– Ты уже понял, что это не было сном. – Шерьер не спрашивал, он говорил уверенно и прямо, но негромко. – Это воспоминание.
– Когда-то давно у меня был друг, – кивнул Реми. – Я почти не помню, как он выглядел, и вряд ли бы узнал его сейчас. В тот момент, когда мне было тяжелее всего, он бросил меня и исчез.
Микель вскинул брови:
– В тот день отец внезапно решил отправить меня на военную службу. Он даже не дал мне попрощаться с тобой. И не позволял писать тебе письма. Я не представлял, в чем была причина этого поступка, но сейчас у меня есть некоторые догадки.
– После того случая я несколько месяцев боялся заходить в воду, – продолжал вспоминать Реми, – а когда наконец переборол свой страх, понял, что несколько минут могу свободно дышать под водой.
На лице шерьера на секунду отразилось удивление, а затем осознание.
– Я читал, что наша кровь обладает таким свойством, но не был уверен. Теперь ясно, почему ты не захлебнулся в озере, даже без чувств. Кто бы мог подумать, что простая детская шалость обернется такой удачей через столько лет… Как же нам повезло!
– Тш-ш-ш-ш, – осадил его Реми и взглядом указал на пялящегося на них во все глаза разбойника.
Они не сговариваясь встали и пересели, расположившись с другой стороны костра, на пару метров дальше от неприятного человека, и понизили голоса почти до шепота.
– Что ж, – Реми подобрался к своей излюбленной теме и мысленно потирал руки в предвкушении, – мне кажется, самое время поговорить о ключе. Что он отпирает?
Юноша подался вперед и с воодушевлением уставился на собеседника, нетерпеливо сопя. Эта картина очень развеселила шерьера. На лице его появилась шкодливая улыбка, и он сразу стал похож на двенадцатилетнего мальчишку. Что-то колыхнулось в душе Реми, и он почуял неладное. Но Микель многозначительно развел руками и радостно заявил:
– Понятия не имею!
Реми оторопело захлопал глазами:
– В каком смысле? То есть ты столько времени мне голову морочил из-за вещицы, о которой и сам ничего не знаешь? Да ты издеваешься!
– Ладно, ладно, не горячись, – рассмеялся Микель. – Я расскажу все, что успел узнать и о чем догадался уже позже, благодаря тебе.
Реми скрестил руки на груди и недоверчиво посмотрел на шерьера. Тот выглядел как будто искренним, но во всем его поведении, в позе, во взгляде чувствовалось какое-то лукавство. Как будто он то ли недоговаривал, то ли и вовсе привирал.
