Про эту Библию я слышал не один раз. Она была старая, конца позапрошлого уже века, и хранилась у - страшно выговорить - мачехи моего отчима. По каким-то непонятным мне старческим соображениям та решила от нее избавиться. Носила в букинистический магазин, но Библию почему-то не взяли, обозвав малоценной (то ли Библию, то ли мачеху). Тогда мои родичи пристали ко мне: не нужно ли? Ну, везите, пожал я плечами. Тем дело обычно и кончалось: разговорами. Но тут ее взяли и привезли. Огромный разваливающийся фолиант, кило на шесть. Открываю. И вижу фиолетовую дореволюционную надпись: Сия Библия принадлежит Николаю Александровичу Постнову.
Сказать, что я удивился - ничего не сказать. Связался с Постновым, тот отнесся несерьезно, уехал. Библия осталась лежать у меня. Более инородного предмета мне в жизни не попадалось. Чужая, чужая вещь! Мне даже некуда было ее положить, пришлось поставить ребром не на полку, а на самый стеллаж. Не открыл ни разу, предпочитал свою, новейших времен.
И вот Постнов объявился снова.
Я вынес ему Библию, и он охнул. Однако та волшебным образом влезла в его маленький по виду портфельчик, и тот, стараниями другого великого литератора, Клубкова, даже застегнулся.
(Вообще, картина того, как два столпа российской словесности, Постнов и Клубков, мчатся сквозь ночь к закрывающемуся метро, отягощенные, но, безусловно, направляемые и поддерживаемые Библией, заслуживает отдельного фотографического описания. В другой раз).
Постнов позвонил мне крайне удивленный. Оказалось, что Библия принадлежит его двоюродному прадеду. Более того: по семейно-историческим причинам он и не мог бы ее получить иначе, чем через меня, потому что в противном случае Библию давно бы сожгли. Как она очутилась у мачехи отчима, неизвестно. Та и сама не помнит. Он уже звонил домой и всех там привел в шок и трепет.
И этого мало: он ведь принес эту Библию, без которой, чужой и домой рвущейся, в моей комнате сразу сделалось хорошо, в дом, где делил временную питерскую квартиру с двумя товарищами. Товарищей, людей бывалых и трезвых, охватил священный трепет. Наломали вдруг вербы, отказались съесть уже готовые пельмени, вспомнив про пост. Просветлели лицами. Короче говоря, что-то через меня прошло такое-этакое, что-то мне случилось через себя провести. А дальше не знаю, что будет.
Каждый этап этой цепочки, сам по себе, отдельно взятый - ничем не примечательное, материальное, событие. А вместе - вроде бы и чудо. Вообще (повторюсь), чудо творится из реальных молекул. Чудесны, по-моему, не явления, а сочетания явлений.
Кто сказал, что циркониевые браслеты не работают?
Да отсохнет его язык.
Все прекрасно работает.
Например, моя заведующая отделением, она же бабуля, не только верила в разные медицинские сувениры, но и требовала, чтобы все другие в них тоже верили.
Магнит для нее был "технической", прогрессивной вещью. Тайной природы, которой наука уже вот-вот овладеет.
Однажды я, помню, неосторожно пожаловался на сильный кашель.
- Дайте сюда вашу руку! - приказала заведующая.
Я, помедлив, не без испуга протянул ладонь - и точно: в нее легла черная метка.
- Зажмите в кулак и держите десять минут! - распорядилась бабуля.
- Чувствуете тепло? - спросила она, не успел я сосчитать до десяти.
- О да, - согласился я. Магнит исправно нагревался в руке, и я нисколько не покривил душой.
Потом, избавившись от магнита, я поблагодарил бабулю и сообщил, что мне просто чудо, как хорошо сделалось.
Между прочим, она и сама хорошо нагрелась с этими магнитами, еще до нашего знакомства.
Как-то раз увидела их в подземном переходе, чуть ли не даром. Любого калибра, для всех болезней, адресные: в том числе для полостного сокрытия - анальные, вагинальные, мозговые.
Купила все, получилось полкило винтиков и шпунтиков. Рассовала что куда, чуть ли не за щеку.
Они же были все-таки магниты.
Едва откачали.
Но я так думаю, что просто надорвалась.
Иногда я попадал в совершенно патовые ситуации.
Пошел я однажды на вызов. Поехал, точнее, на машине.
Меня попросил терапевт.
- А там чего? - спрашиваю.
- А там дед упал.
Смотрю в карточку: все сходится - упал, без сознания. Дед. А то всякое случалось.
И вот, стало быть, приехал я в маленький домик, где жил старик со своею старухой. Деревянный домишко, огородик с редиской. За стеной дышит какая-то неустановленная скотина, помои для нее стоят в гигантском ведре, прямо на дороге.
Обогнул помои, вошел.
В сенях пошатнулся, в горнице взялся за косяк. Дедуля ходит в валенках, девяносто годков ему. Бабуля сидит на кровати, в исподнем, ей столько же.
Видит меня и умиленно восклицает:
- Котинька! ... Сладинький! ...
А по полу куски дерьма раскиданы, их личного. Повсюду, с босыми и обувными отпечатками.
- Котинька! . .
- Что случилось? - спрашиваю у деда. - Вы вроде как упали?
- Да я не больной, - машет дед. - Я старый...
И пошел куда-то прочь, бормоча на ходу: я старый, я старый...
- Так, котинька! - взвилась бабонька, делая безуспешную попытку встать.
- До свидания, - быстро попятился я.