— Пётр Мизгирёв повесился! — рявкнул полковник. — Мизгирёв — старший с сердечным приступом госпитализирован… но вроде не инфаркт… Вас с Васенко затаскают если там есть превышение… ты это понимаешь…
— Мизгирёв записку оставил?
— Он не до смерти повесился, слава богу. Откачали вроде. Люстра оборвалась! В результате череп раскроил, ключицу сломал, два ребра и что-то с тазобедренным суставом. Галина Николаевна сказала, что жить будет, когда склеят. Сейчас он в медикаментозной коме. Дружбан мой — Владислав Иванович, просил не звенеть, чтобы в его сынка студенты пальцами не тыкали. Перподаватель, ешь твою медь! Перподаёт чего-то…
Корячок поднялся с кресла и жестом пригласил Исайчева пересесть к журнальному столику:
— Пойдём, покурим!
Прикурив сигарету и, водрузив мощное тело в кресло, Корячок попросил:
— Майор, давай закругляй это дело без шума, Мизгирёв-старший настаивать не будет. Мне кажется, оно ему самому поперёк горла стоит…
Исайчев упрямо замотал головой:
— Нельзя, товарищ полковник! Там криминал, Владимир Львович и ещё — когда мы глубже копнули «дело Леля», оказалось оно пропало…
— Когда он погиб?
— Восемнадцать лет назад…
— Так, чего ж ты хочешь?! — нахмурился Корячок. — Его три года как должны списать за давностью лет. По нему уже никто неподсуден…
— Так, оно не вчера пропало, а за год до неподсудности.
— Да-а? Почему не доложили?
— Владимир Львович, вы три года как начальник СК, может быть, вашему предшественнику докладывали, только он не среагировал. Расскажите, что Петр Мизгирёв написал в своей записке? Оперативники, как я понимаю, по просьбе Владислава Ивановича на место не выезжали? — съязвил Исайчев.
— Слышу, слышу твой ироничный тон… В общем, так — я по инстанциям доложу, что дело по самоубийству Софьи Мизгирёвой мы закрываем без отягощающих обстоятельств. Владислав Иванович по жизни обычный рыбак, но рыбачил он с такими московскими персонами, что мне быстро нос подотрут и веничком звёзды с погон подметут…
— Влади… — хотел было возразить Исайчев, но Корячок взмахом руки остановил его.
— Давай так! Я отвечаю за то, что говорю, но не отвечаю за то, что ты слышишь. Моё самоуправство мне не простят, но я могу защитить твоё самоуправство… Думаю, майор, ты понял… Да, погоди бежать, бегун, записка у Галины Николаевны.
Исайчев с трудом пытался протиснуться в дверную щель кабинета старшего эксперта-криминалиста Долженко Галины Николаевны. С трудом, потому что, с другой стороны, её подпирала плечом сама Долженко, не давала Михаилу войти:
— Уйди, Михуил, чёрт тебя побери! Я пожрать спокойно могу? Ироды! Ходят и ходят! Всё без стука норовят! Может, я голая тут? Через двадцать минут приходи…
— Здравствуйте, тётенька, поэт Бездомный говорит из сумасшедшего дома… Я тут с пятью мотоциклетами и пулемётами к вам прибыл для поимки иностранного шпиона… Разрешите войти! — медовым голосом пел Исайчев и, нажимал плечом, но расширить дверную щель не мог. — Не женщина, танк! Обед давно закончился… пусти я на секунду записку Мизгирёва посмотреть… Галя…
Долженко резко отошла от двери и Исайчев, как прошлый раз во дворе Бориса Полушкина полетел всем корпусом вперёд, но вовремя среагировал, зацепившись за ручку двери.
— Значит, так, — глянула рассерженным зверем Долженко, — в записке три слова. Третье не дописано, но понятно, потому что расхожая фраза, итак: «Не поминайте ме…». Далее, сломался карандаш или он сам нажал так, что сломал. Второе более вероятно. Навесил на люстру шарф жены, шёлковый фирменный дорогой и шлёпнулся со всего маху с собственного письменного стола. Люстра его, конечно же, накрыла, а в ней килограммов двадцать. Осветительный прибор импортный, кованный. Сейчас профессора ввели в медикаментозную кому, потому как в голове гематома. Думаю, очухается дней через пять — семь… Та-а-к! Что ещё?! Когда грохнулся, со страху описался… Ты представляешь, вешался — не описался, а упал — и вот те на…
— Почему думаешь, что он, только когда упал это-того…, может, раньше? — спросил Исайчев с опаской.
— Слышу, сомневаешься. В себе или во мне? Лучше бы в себе, потому как я за свои слова отвечаю — на столе мочи нет, а на ковре под ним целая лужа… Ну?!
— Что со старым Мизгирёвым?
— Сердце! Хотя, знаешь, этот старый только притворяется что у него артрит. Он здоров как бык. Крепкий такой грибок-боровичок. У меня подозрение — был у него вчера вечером тяжёлый разговор с сынком. После чего профессор отправился вешаться, а папа в приступ.
— С отцом пообщаться можно? Как ты думаешь, врачи разрешат?
— Попробуй! Хотя, с большей вероятностью дня через три.
Долженко подошла к рабочему столу, на котором стояла тарелка с гречневой кашей и банка с малосольными огурцами. Зачерпнула ложкой кашу, пригубила и взорвалась:
— Ну вот опять остыла! Третий раз разогреваю! Пошёл вон отсюда-а-а…
— Дай огурец, — жалостливо попросил Исайчев, — солёного хочется.
— Батюшки! — всплеснула руками Галина Николаевна, — забеременел?
Михаил запустил руку в банку, вытащил самый большой огурец, понюхал, поцокал языком:
— Не-а! Не получается…