— Ну-у-у? — вопрошающе промычало в трубке. — Она тогда затяжной перетянула, я её выгнал.
— Она порезала себе вены и умерла, — скороговоркой выпалил Васенко.
После короткой паузы в трубке опять вопрошающе промычало:
— Ну-у-у? Я здесь, при чём?
— Софья оставила записку: «Меня убил Лель».
— Лель это кто?
— А вы не знали? — удивился Роман. — Все с кем я общался по этому делу, знают Лель — это Игнат Островский… Такое у него было прозвище ещё со школы.
— Не знал! Я был его инструктором, а у нас не приняты панибратские отношения. Мы общались только по делу, хотя однажды…, — в трубке послышалось, как собеседник Романа недовольно запыхтел, — ладно давайте встретимся через час на аллее в городском парке. На той, что идёт вдоль пруда. Буду ждать вас на пятой скамейке от главного входа. Идёт?
— Идёт! — согласился Васенко.
Роман шёл по мокрой после дождя аллее и с удовольствием вдыхал очищенный с запахом влажных листьев воздух. Ливень замокрел сочными красками газон у узкой пешеходной дорожки, превратил его из просто зелёного в изумрудно-зелёный ковёр. Деревья чуть шевелили ветками, перешёптывались друг с другом, вероятно, обсуждали и завидовали очень редкому сорту сочно красного клёна, полыхающего огнём резных листьев — гордости городского парка. Он один сиял цветом победы, притягивал восторженные взгляды редких в середине рабочего дня прохожих. Деревянные с витиеватыми коваными ножками скамейки ещё не стряхнули с себя слёзы растаявшей тучи и Роман подумал, что договорился о встрече со свидетелем в неудобном месте — придётся или брюки мочить или разговаривать стоят, переминаясь с ноги на ногу. Аллея была пуста, только на третьей скамейке сидел сухощавый мужчина с длинными худыми ногами, которые он вытянул и умудрился перегородить ими пешеходную тропинку.
— Вы не соблаговолите убрать ноги, уважаемый, боюсь, наступить на мокрую глину и свалиться в пруд? — гася раздражение, попросил Васенко.
Мужчина убирать ноги не торопился, а вынул из кармана большой целлофановый пакет, расстелил его рядом с собой, насмешливо посмотрел на Романа, предложил:
— Садитесь, Роман Валерьевич, я угадал вы Роман Валерьевич? Посидим здесь. Воздух то какой! Вы в своих следовательских кабинетах совсем пожелтели…
— Так, к осени готовимся загодя, нам следователям положено подстраиваться под времена года, идти, так сказать, в ногу со временем и даже чуть опережать — улыбнулся Васенко и присел на предложенный ему пакет. — Вы Солозобов Виктор Николаевич?
— Он и есть, — кивнул мужчина.
— Что же вы на третьей скамейке меня дожидаетесь вроде говорили о пятой?
— Пятая не только мокрая, но ещё и покрашена, не предполагал, извините…
Васенко удовлетворённо кивнул:
— Вы, Виктор Николаевич оборвали разговор по телефону на фразе: «Хотя однажды…», давайте с неё и начнём…
Игнат Островский понимал, что инструктор он же начальник парашютной службы может его послать. Крутого нрава мужик. Но Игнат не собирался отказываться от своих намерений и, теперь приближаясь к Виктору Николаевичу Солозобову, подыскивал убедительные слова. Инструктор стоял в центре дропзоны13 и смотрел в небо, шевеля губами, подсчитывал количество оранжево-белых куполов.
— Ах ты господи! — в сердцах бросил инструктор, поскрипывая зубами. — Не прыгнул, гадёныш! Надо списывать! Сколько времени на него угробил… Чего тебе? — бросил Солозобов, не глядя на Игната, — завтра затяжные… готов?
— Готов! Виктор Николаевич, вы можете дать мне прыгнуть на белом мешке14? Очень надо!
Солозобов перевёл на Островского внимательный взгляд:
— Цирк в небе устраивать не позволю…
— Почему цирк?! Хочу последовать вашему примеру. Вы ведь своей жене колечко на палец одели, прыгнув с неба? Ходят легенды о вашем затяжном, вы тогда не на крест приземлились, а прямо перед ней… Дайте белый парашют… Хочу спуститься к невесте с букетом и обручальным кольцом. Она оценит. Она гимнастка в цирке. У неё свой номер, но мой будет круче… Дайте белый парашют…
— Не дам! И с прыжков сниму. Шагом марш. Это приказ!
Островский резко повернулся и, не оборачиваясь, пошёл к зданию аэродромной службы. Он шёл походкой пластмассового солдатика, колен не сгибал, ноги выкидывал высоко, как на парадном марше.
— Вот ведь упрямец! Даже спиной упрекает…
Виктор Николаевич вспомнил счастливые глаза своей Кати, когда их накрыл белый купол, сладость её губ и то с какой гордостью она говорит уже тридцатый год их совместной жизни: «Мужа мне господь в белом тюльпане на голову сбросил».
— Эй, парень! — крикнул вслед Игнату Солозобов, — скажи Ивановичу, пусть выдаст тебе белый парашют. Ты курс по укладке прошёл?
Игнат, расцветая счастливой улыбкой, кивнул:
— Прошёл! В лётной книжке есть отметка!
— Тогда вперёд! Беги, пока не передумал…
Солозобов смотрел вслед парню, радовался: всё-таки не пропала романтика в нашей молодёжи!