Её невесёлые думы прервал разговор за забором. Разговаривали двое: один говорил едва слышно и это был Игнат Островский, а вторая, ею была Соня, всё время срывалась на крик, который Игнат сразу старался гасить:
— Тихо, не кричи! Услышат! Почему ты решила…
— Потому что у меня месячные второй раз не пришли, — оборвала собеседника Софья.
— Может, ты застудилась? — без уверенности спросил Игнат, — моя мама всегда, когда животом мается, говорит, что застудилась…
— Лель! Перестань! Всё ты понимаешь — не дурак! — Софья перешла на крик, — меня всю выташнивает…
— Тихо не кричи! Что ты хочешь? — в голосе Игната звучало раздражение, — разве я что-то обещал?
— Нет! Не обещал! — воскликнула Софья, — мы делали это вместе… Вместе и отвечать будем…
Стало понятно, что говорившие остановились, голоса не приближались и не удалялись. Вероятно, Игнат и Софья сели на лавочку у забора рядом с домом Анны.
— Так… так… так, — строго почти грозно сказал Игнат, — сколько раз я говорил, чтобы ты отлипла? Сколько раз ты сама приходила ко мне домой, караулила, ждала, когда все уйдут? Ты преследуешь меня всюду! Я иду, ты идёшь рядом. Я сижу, ты сидишь рядом. Я ем суп, ты глядишь на меня со дна тарелки… Ты засовываешь руки мне в ширинку, когда никто не смотрит! Ты лезешь на меня всегда, если остаёмся одни! Я не железный! Ты сделала меня мужиком! Но я устал от тебя… Не люб-лю! Понимаешь не люб-лю!
— Лель! Не бросай меня! Родненький умру без тебя! Не уходи…
— Убери руки, Соня!
— Если сейчас уйдёшь, скажу, что ты меня изнасиловал и тебя посадят!
— Что-о-о?
— Ле-е-ель! Я пошутила-а-а… не уходи-и-и
Разговоров Анна больше не слышала. Слышала только жалобное поскуливание. Она вскочила со скамейки, задела ногой и перевернула ведро. Не обернувшись, кинулась к калитке. Дёрнула створку, выскочила, увидела удаляющуюся спину Игната и Софью. Девчонка упала на колени и, на четвереньках уползла в куст акации. Там она забилась в корнях, крутила головой, подслеповато прищуриваясь, рыская зрачками, будто ища защиты, голосила тихо, горько и протяжно. Было в этом вое столько отчаяния и тоски, что Анна тоже упала на колени и тоже поползла к Соне, обняла её за плечи, притянула к себе и они обе запричитали, надрывая душу междометиями, какие просятся только тогда, когда горе и другие слова не приходят.
— Не отдам никому… никому и никогда… — сквозь вой слышала Анна. Ей стало жутко и от животного звука, и от слов, которые выдавливала из себя Соня. — Убью любого… изувечу…
— Да-а-а, — повторила Анна, — Соньке лиха немало было отмеряно … — она вскинула на Михаила светлые почти прозрачные глаза, спросила умоляюще, как будто то о чём она спрашивала, зависело от него, — Петька выживет? Не умрёт?
— Захочет жить — выживет…
Анна услышала ответ, преобразилась лицом, высветлилась: исчезла из глаз безнадёга. Она сглотнула слюну, попросила:
— Давайте колбаски пожарим, есть очень хочется…
Михаил кивнул и, тоже проглатывая голодную слюну, спросил:
— Что с Владиславом Ивановичем знаете? В больнице у него были?
Анна отмахнулась рукой, засуетилась. Открыла холодильник. Настрогала колбасы, бросила её на сковородку, подожгла горелку:
— Сейчас, сейчас поедим и поговорим ещё… о Пете… Поговорим? Он хороший…
— Поговорим! — кивнул Михаил и повторил вопрос о Мизгирёве-старшем.
— А чё с ним будет… Он здоровее нас с вами вместе взятыми. Сегодня звонил, сообщил, что завтра явится.
Когда Анна разложила скворчащие, с загнувшимися по краям ломтики докторской колбасы по тарелкам, Исайчев задал вопрос:
— Зачем Пётр Владиславович сделал это с собою, вы поняли?
— Струна лопнула! — Анна положила на тарелку вилку с уже нанизанным на неё куском колбасы. — Раньше между ним и его Виной была Софья. Она держала его. Софья ушла и между ним и Виной преград не осталось. Это она накинула ему на шею петлю. Только Вина та оказалась не такой большой, как ему мнилось, — Анна улыбнулась, обнажила кипельно белые зубы и розовые дёсна. — Лопнула верёвочка-то! Лопнула! Всё! Два раза к смертной казни не приговаривают! Теперь будем жить. Вы вот тоже говорите, что будем жить!
— Что за Вина Анна? — поспешил спросить Михаил.
— Так, кто ж её знает, — стрельнула на Исайчева хитрым глазом компаньонка, — Всё! Простил ему боженька грехи! Живым оставил. Нечего без толку языком молоть.
— И всё же? — разозлился Исайчев, — Если в курсе, вы обязаны…
Анна резко встала, опёрлась на стол обеими руками, скалой нависла над Михаилом, зло рыкнула:
— Ничем я вам, господа хорошие, не обязана! И сказ весь!
Михаил понял: Анна Долгова ничего больше не скажет.
Уговориться о встречи с инструктором по парашютному спорту Роману Васенко удалось только с третьего раза. Он, упрямо отнекивался ссылаясь на занятость и старческие болезни, а потом сказал напрямик:
— Я в своё время так много говорил об этом следователям, и так много передумал по ночам, что за всю последующую жизнь отоспаться не могу. Язву на нервной почве заработал, а вы просите, чтобы я всё заново прошёл? Не могу, не буду, не хочу!
— Вы помните Софью, девчонку которая была с ним в клубе?