С той поры, как он возглавил спецгруппу ГПУ, призванную помогать Донскому уголовному розыску, видеться мы стали гораздо чаще, и я был этому только рад. Мышанский оказался отличным мужиком, себе на уме, конечно, но это для конторы в порядке вещей. К тому же его связи очень пригодились, когда я устраивался инструктором к Будённому. По нашей линии оперативно провернуть это мероприятие точно б не получилось.
К машине подошёл чекист в ладно сидевшей на нём шинели, с деревянной кобурой для «маузера» на боку.
– Товарищ Мышанский, разрешите доложить!
– Докладывай, Силин.
– Все, кто был в отделении, задержаны.
Мышанский кивнул, посмотрел на нас:
– Ну что, товарищи, поработаем?
Мы охотно выбрались из холодного автомобиля и направились к отделению. Часового милиционера у входа сменил боец ГПУ, в руках у него была трёхлинейка с примкнутым штыком. Солдат козырнул Григорию Игнатовичу и отошёл в сторону, давая пройти.
В отделении было многолюдно, народа набилось как сельди в бочку: одних только коллег – милиционеров – с дюжину, примерно столько же гражданских, и это не считая чекистов.
В коридоре было не повернуться.
Я окинул равнодушным взглядом спины задержанных.
– Кто здесь Кишкин? – позвал Мышанский.
– Я – неохотно отозвался один из стоявших у стены.
Его развернули, и я увидел перед собой молодого, лет двадцать пять – не больше, мужчину, белобрысого и вислогубого, с широкой откормленной мордой и испуганными бесцветными глазами. Кишкин до сих пор не мог осознать, что происходит.
Руки опустить ему не разрешили, рукав гимнастёрки слегка сполз, и я увидел на его запястье дорогие массивные часы в позолоченном корпусе.
– Ты меня знаешь? – поинтересовался у него Мышанский.
– Так точно. Видел вас на совместных совещаниях с ГПУ.
– Отлично, значит, нет нужды представляться. Кто такой товарищ Художников, тебе тоже говорить не нужно?
Кишкин кивнул.
– Отведите нас в его кабинет и постойте возле дверей, – распорядился Григорий Игнатович.
Наблюдать за моим почти тёзкой, оказавшимся в родной стихии, было сплошным удовольствием.
Мы вошли в кабинет. Художников осмотрелся и хмыкнул:
– А ты хорошо устроился, Кишкин! Обстановка как в светских салонах.
Действительно, начальник отделения действовал по принципу «красиво жить не запретишь», сам восседал на роскошном кожаном кресле, подстать была и прочая обстановка: стулья с бархатными сидениями и спинками, мягкие диваны в углу, роскошные шторы на окнах. Ну и массивный стол с резными ножками, укрытый зелёным бархатом, занимавший большую часть помещения.
– Чтоб я так жил! – усмехнулся я и под неодобрительным взором чекиста добавил:
– Шутка!
– Что-то инвентарных номеров не наблюдаю… – протянул Иван Никитович, разглядывая один из диванов. – Откуда дровишки?
– Дровишки? А, в смысле мебель… Ну, это подарки от сознательных граждан, – буркнул Кишкин, стараясь не смотреть Художникову в глаза.
– Везёт же вам на сознательных граждан… – иронично заметил Иван Никитович. – Не то что нам…
– Так это, работаем с людьми… Народ понимает, что ради него же стараемся, живота своего не жалея, – понёс чушь начальник отделения.
Мышанский поморщился.
– Бросьте, Кишкин! Несите околесицу кому-то другому. С вами разговаривают серьёзные люди. Вы ещё не поняли, что произошло?
– Честное слово, не понял! – тихо произнёс Кишкин. – Какое-то недоразумение?
– Единственное недоразумение здесь – это ты в должности начальника отделения милиции! – в сердцах произнёс Художников.
– Товарищ…
– Молчать! – заорал Иван Никитович. – Какой ты мне товарищ?! В гробу я видел такого товарища!
Я удивлённо вскинулся: никогда не видел начальника угро таким разъярённым. От гнева его лицо покраснело, а глаза налились кровью.
– Ты – сволочь! Предатель и гад! Таких как ты надо давить, истреблять без жалости!
– Да что я сделал-то? – жалобно проблеял Кишкин.
– Ты всех нас опозорил, Кишкин! Из-за таких как ты, люди косо смотрят на всю милицию и обходят нас стороной. Ты даже не предатель, ты гораздо хуже!
Художников успокоился так же внезапно, как и разозлился. В его голосе загремела сталь:
– Хватит валять Петрушку, Кишкин! Нам доподлинно известно, что ты обложил данью всех нэпманов на твоём участке, а на тех, кто артачится, натравливаешь бандитов своего родственничка – Мамонта! И сейчас у тебя, иудушка, есть только один шанс избежать расстрела.
– Какой? – подавленно спросил милиционер.
– Мамонт! – спокойно добавил Иван Никитович.
Ломаться предатель не стал, только почти прошептал, спрашивая:
– Если я его сдам, вы гарантируете, что меня не расстреляют?
– Тебе моего слова хватит?
– Да.
– Он… Короче, в Витержево он прячется.
Я хмыкнул. Село с таким странным названием фигурировало в бумагах тех двух субчиков, которые пасли жену Пети Михайлова.
– Где именно? Витержево большое… – сказал Художников.
– У моей жены там хата осталась, по наследству от родителей перешла. Когда Мамонт попросил его спрятать, мы его туда и определили. Могу показать.
– На плане нарисуешь, – сурово сдвинул брови Мышанский.
– Может пусть лучше с нами поедет? – предложил я. – Если собираемся брать Мамонта живым – Кишкин нам ещё пригодится.
