От переливов струн в этой тишине волоски на руках встали дыбом, и я вместе с остальными притихла, завороженная голосом Маэстро Галиофского. Глаза мои впились в ментора чёрного паука, изучая его лицо, губы, ресницы, тонкую складку на лбу, жёсткие скулы. Надеясь ухватить хоть какие-то перемены в его равнодушном выражении, узнать, что таит его взгляд под опущенными веками. Мне хотелось прочувствовать, впитать, вдохнуть всё, что он не говорил мне. Слышал ли он себя в этой балладе? Был ли он тем, кому она была посвящена, — благословлённым кровавым богом, несущим смерть и ужас?
Джер резко поднял глаза, выдёргивая меня взглядом из моих отрешённых размышлений. Что-то внутри дрогнуло, разорвалось, и мне захотелось закричать, но я сжала зубы до скрежета. По спине пробежали мурашки, повторяя недавний маршрут его пальцев. Я обхватила себя руками и отвернулась. Вот Толмунд, он увидел меня!
Благодарные дети Квертинда зашлись в аплодисментах. Маэстро Галиофский раскланивался, охотно принимая похвалы и пытаясь поймать цветы, которые кидали ему девушки. Это могло бы длиться бесконечно, но к нему подбежала Вилли и утащила с арены.
Свет, что сочился сквозь арки бестиатриума, вдруг погас, и стало совсем темно. Огромная иллюзорная ель мелькнула Иверийскими коронами на прощание и растворилась в воздухе. По краю арены зажглись мелкие огоньки, слабо подсвечивая дощатый диск. Заиграла тихая протяжная мелодия, призывающая всех к танцам. Я была далека от искусства, но всё равно замечала фальшивые нотки в исполнении студенток с факультета Нарцины. В сравнении с недавней песней барда они слышались особенно отчётливо. Однако это никого, кроме меня, не смущало и студенты парами спускались к центру.
Лоним что-то прошептал Сирене, та хихикнула, и они тоже пошли танцевать. Оба Оуренских направились к группе целительниц, не пострадавших от дирейного корня. Среди оставшихся студентов я заметила Фидерику и Куиджи, что сидели рядом, жутко напряжённые и смущённые. Несмотря на то, что они не танцевали, моя компания там была явно лишней.
— О, лин де шер, лазурь моего сердца, муза моих грёз, свет души, как я счастлив лицезреть вас снова! — тёмный силуэт приблизился и плюхнулся рядом со мной. — Целая вечность прошла с тех пор, как вонючий дилижанс унёс нас из Фарелби.
Новоиспечённый Маэстро Галиофский поцеловал мою руку, оставив влажный след, но в этот раз я не стала вытирать его из вежливости.
— В том дилижансе ты был Виртуозом Мелироанским, — напомнила я.
— Увы, не все из моих муз незамужние, — он виновато улыбнулся и протянул мне какой-то фрукт: — Тарокко из самого Батора. Вёз специально для Юны Горст, дочери рыбака.
— Спасибо, — я приняла подарок. — Если честно, удивлена, что ты запомнил. Кстати, моё имя не изменилось за это время.
— Имя не изменилось, — согласился бард, указывая на мой знак соединения, — но кое-какие перемены заметны приметливому взгляду сказителя великих историй.
Мой паук был заметен даже самому невнимательному ротозею, так что по поводу приметливости он преувеличил. Впрочем, Маэстро всегда преувеличивал. Но в одном бард был прав: казалось, прошла целая вечность. На Джера я старалась больше не смотреть. И говорить о нём тоже не хотелось.
— А как тебя зовут на самом деле? — спросила я.
— Не всё ли равно? — он пожал плечами. — Когда-нибудь я прославлю своё имя.
