Скамьи для публики были уже полны зрителей, мужчин и женщин разных сословий; несомненно, все предвкушали дармовое развлечение. Оба судьи восседали за столом, стоявшим на возвышении: Катчет, по обыкновению, выглядел суровым и неприступным, а Рейнберд, как водится, имел обманчиво сонный вид. Ниже, за столом для клерков, сидело несколько человек в черных мантиях; перед ними лежали груды бумаг. Судебный пристав провел нас к скамье, предназначенной для свидетелей. Николасу, Вайтерингтону, старой миссис Рейнольдс и тетушке Скамблера было приказано занять места на скамьях для публики. Близнецы и их дед уселись на дальнем конце; рядом с ними устроился Кемпсли, который поглядывал на братьев Болейн с откровенной опаской, — как видно, воспоминания о том, что́ эти молодчики сотворили с несчастным крестьянским парнем несколько месяцев назад, не давали старому пастуху покоя. На другом конце сидели Чаури, Изабелла, я и жавшийся ко мне Скамблер. Посередине скамьи осталось свободное место. Скамблер вертел головой, выглядывая тетушку. Сидя в первом ряду, она не сводила глаз с судей, сморщенное лицо ее походило на печеное яблоко. Я устремил взгляд на скамью присяжных. Их было двенадцать человек, все среднего возраста, одеты прилично и скромно. Судя по загару, покрывавшему лица восьми из них, то были помещики или состоятельные йомены, те самые, что не смогли простить Болейну брака с Изабеллой. Четверо остальных, скорее всего, относились к числу процветающих нориджских купцов.
Двое немолодых мужчин, войдя в зал, заняли пустующее место посреди скамьи для свидетелей. В одном из них я узнал Генри Уильямса, коронера; проходя мимо меня, он слегка поклонился. Второй, как я догадался, был бриквеллским констеблем.
Когда в зал ввели Джона Болейна, его встретил возбужденный гул голосов. Ему удалось побриться и подстричься — накануне я дал тюремщику денег, дабы тот предоставил арестанту такую возможность. В чистом сером дублете и белой рубашке, он выглядел состоятельным джентльменом, каковым, вне всякого сомнения, и являлся; впечатление портили лишь скованные цепями ноги. Громко звеня цепями, он поднялся по ступенькам на скамью подсудимых. Я заметил, что в руках он держит лист бумаги, покрытый какими-то записями. Стоя, Джон смело обвел глазами публику и свидетелей. Возможно, мысль о том, что просьба о помиловании в любом случае отсрочит исполнение приговора, придавала ему уверенности в себе.
Судебный клерк прочитал обвинительное заключение, согласно которому в ночь с четырнадцатого на пятнадцатое мая сего года Джон Болейн убил свою супругу Эдит Болейн. Судья Рейнберд поднялся и произнес громким звучным голосом:
— Должен сказать, мы неприятно удивлены потоком просьб о принудительном вызове свидетелей в суд, обрушившимся на нас в последние дни. Свидетелям надлежит давать показания добровольно, запугивание и принуждение являются вопиющим злоупотреблением. — Он взглянул прямо на меня. — Я вижу, что один из свидетелей является адвокатом. — Он махнул рукой, сделав мне знак встать.
— Сержант юриспруденции Мэтью Шардлейк, ваша честь, — представился я, поднимаясь.
— Должен предупредить, что вам следует давать показания лишь в качестве свидетеля, а не в качестве представителя обвиняемого.
— Я сознаю это, ваша честь.
— Вы будете давать показания в защиту Джона Болейна?
— Да, ваша честь.
— Отлично, — кивнул Рейнберд. — Ну что ж, начнем. Приведите обвиняемого к присяге.
Болейн произнес клятву звучным и чистым голосом. Первым был вызван коронер. Он поднялся со скамьи и взошел на кафедру для свидетелей. Коронер подтвердил, что проводил дознание и вынес заключение, согласно которому Эдит Болейн была убита собственным мужем. Вслед за ним на свидетельскую кафедру поднялся констебль, показавший, что в результате обыска, проведенного во владениях Болейна, в конюшне были обнаружены ботинки с облепленными грязью подошвами и молоток со следами крови и прилипшими к нему волосами. Он сообщил также, что ключи имелись только у Джона Болейна и какая-либо возможность забросить улики в конюшню, не отпирая дверей, отсутствовала.
— У мастера Болейна имеется алиби, ибо его супруга утверждает, что в тот вечер он не выходил из дому, — сказал он в завершение. — Но заметьте, между девятью и одиннадцатью часами вечера, когда обвиняемый, по ее словам, сидел в своем кабинете, его не видела ни одна живая душа. Вот они, эти ботинки и молоток, — произнес констебль, выкладывая злосчастные предметы на стол; со своего места я разглядел темные пятна, покрывающие молоток. — Осмотреть конюшню было чертовски тяжело, — добавил он. — Жеребец, который там содержится, отличается просто бешеным нравом. Хорошо, что мне помог управляющий.
Ботинки и орудие убийства были переданы судьям, которые принялись внимательно их разглядывать. Зрители вытягивали шею, пытаясь увидеть хоть что-то. По залу пронесся взволнованный ропот.
— Прошу тишины! — подавшись вперед, рявкнул судья Катчет. — Нечего вам глазеть на этот молоток! Это не занятная диковинка, а орудие страшного преступления против Бога и людей.
