Следующим был вызван пастух Эдриан Кемпсли. Боязливо поглядывая на судей, он взошел на свидетельскую кафедру.
— Расскажите нам, что произошло утром пятнадцатого мая, мастер Кемпсли, — обратился к нему Рейнберд.
Дрожащим голосом Кемпсли поведал, как обнаружил тело; при этом он то и дело бросал испуганные взгляды на своего хозяина Вайтерингтона. Во всех подробностях старый пастух описал, как нижняя часть трупа торчала из прибрежной тины, как тощие ноги Эдит согнулись в воздухе под углом, обнажив самые сокровенные части тела. Сообщил он также, что голова ее была разбита и, когда ее извлекли из грязи, буквально разлетелась на куски. Однако лицо убитой, продолжал пастух, оставалось нетронутым, что позволило незамедлительно опознать ее. Глаза миссис Болейн были расширены от ужаса.
По залу опять прошел ропот, и Катчет был вынужден снова призвать зрителей к тишине. Рейнберд отпустил Кемпсли, и тот заковылял к своему месту. Джон Болейн стоял понурив голову. Близнецы сидели с напряженными красными лицами, шрам Барнабаса выделялся на разрумянившейся щеке особенно отчетливо. Их дед хранил непроницаемый вид.
Внезапно раздались женские всхлипывания — громкие, отчаянные, душераздирающие. Мать Эдит, старая Джейн Рейнольдс, уронив голову на руки, разразилась рыданиями.
— О моя бедная Эдит, упокой Господь ее душу! — повторяла она. — Ну что бы ей родиться мальчиком! Насколько все тогда было бы проще!
По залу опять пронесся гул, на этот раз сочувственный. Рейнберд повернулся к судебному приставу:
— Полагаю, миссис Рейнольдс лучше покинуть зал.
Пристав мягко взял Джейн за руку повыше локтя и повел к дверям; она шла покорно, по-прежнему всхлипывая. Супруг ее тем временем пытался испепелить Болейна взглядом. Следующим пристав выкрикнул имя Гэвина Рейнольдса.
Старый олдермен в широкой мантии направился к свидетельской кафедре, тяжело опираясь на палку.
— Вы намерены дать показания относительно характера вашей покойной дочери? — негромко осведомился Рейнберд.
— Да, ваша честь. Прошу простить мою несчастную жену, но смерть Эдит разбила ей сердце. И мне тоже, — добавил он дрогнувшим голосом; я не сомневался, то было чистой воды притворство, но, надо отдать должное Рейнольдсу, весьма искусное. — Я вовсе не был уверен, что сегодня найду в себе силы прийти сюда, — продолжал старик. — Но потом решил, что это мой долг перед покойной дочерью и перед Богом.
Вновь сочувственный гул. Рейнольдс тяжело перевел дух и звучным голосом сообщил суду, что Эдит — это единственное дитя, которое им с женой послал Господь. К сожалению, она с детства была подвержена приступам меланхолии, хотя причины этого и оставались для ее родителей загадкой. Как бы то ни было, Джон Болейн был счастлив взять ее в жены.
— Увы, несколько лет спустя мой бывший зять связался с женщиной скверного поведения, служанкой из трактира, — произнес Рейнольдс, метнув негодующий взгляд в сторону Изабеллы. — Слухи об этой грязной связи достигли ушей Эдит. Возможно, мой бывший зять не слишком заботился о том, чтобы хранить свою супружескую измену в тайне. Так или иначе, девять лет назад моя несчастная дочь исчезла. Я полагал, что, поддавшись приступу отчаяния, она покончила с собой, и пребывал бы в этой уверенности до сих пор, не будь в мае обнаружено ее мертвое тело. Теперь я знаю, что до недавнего времени Эдит была жива и лишь в прошлом месяце жизнь ее была прервана, причем самым ужасающим способом. Полагаю, ее возращение стало ударом для мужа, объявившего своей новой женой потаскуху. — Рейнольдс обжег глазами Болейна, который инстинктивно подался назад. — Скажу больше: возращение законной супруги довело этого человека до умоисступления и, одержимый бешенством, он убил Эдит с чудовищной жестокостью.
Тут уж моему терпению пришел конец.
— Протестую, ваша честь! — заявил я, поднимаясь. — Это уже не свидетельские показания, а целая обвинительная речь.
— Я предупреждал вас, сержант Шардлейк, что вы не являетесь защитником подсудимого! — сердито зыркнул на меня Рейнберд. — Тем не менее я и сам намеревался сделать свидетелю подобное замечание. — Он повернулся к Рейнольдсу. — Скажите, у вас имеются какие-либо предположения относительно того, где ваша дочь могла провести девять лет, прошедшие со дня ее исчезновения?
— Никаких предположений, милорд. Я могу лишь сожалеть о том, что Эдит не вернулась под родительский кров. — Голос его вновь дрогнул.
Отпустив свидетеля, Рейнберд обратился к обвиняемому:
— Мастер Болейн, как долго вы состояли в браке, прежде чем ваша супруга исчезла?
— Десять лет.
— Ваш брак можно было назвать счастливым?
У меня перехватило дыхание. Разумеется, Рейнберд имел право задать подобный вопрос; но я понимал: разговор о том, насколько скверными были отношения супругов, отнюдь не пойдет на пользу обвиняемому. Болейн взглянул на меня в откровенном замешательстве. Взгляд этот не ускользнул от Рейнберда, недовольно сдвинувшего брови. Я опустил голову. Джон судорожно сглотнул и произнес:
