Безродный пробежал по освободившейся площадке, указывая рукой на те места, которые его не устраивали. Бульдозеры, следуя за ним, разровняли бугры и ямы. Подошли самосвалы, груженые сухой смесью бетона, но идти к развалинам водители категорически отказались.
— Чего вы боитесь, мужики? Заскочил, поднял кузов и назад! Я сам буду на площадке стоять и указывать, куда нужно будет сыпать! Я–то не боюсь! А вы в кабинах! Чего вы, как зайцы трясётесь? — пожурил их Безродный. — Сдавайте к развалинам задом, тогда вас от прострелов радиации кузов защищать будет! Давайте за мною по одному, пошли!
К утру площадь, размерами с футбольное поле, была очищена, отсыпана толстым слоем бетона, прикрывшего под собой радиоактивные останки, выровнена и укатана тягачами.
По дороге в Чернобыль Безродный почти равнодушно отметил то, что звон струны, натянутой у него меж висками, и донимавший его почти сутки, исчез. Он несколько раз просил шофёра остановиться и согнувшись до самой земли мучился от рвотных позывов. «Наверное, я съел что–то несъедобное, — подумал он. Безродный попытался вспомнить о том, когда и что он ел в последний раз. Выходило то, что он не ел более суток. Точно! Это банка с гречневой кашей была вздута! Гадость! Больше я её в рот не возьму!»
В дверях Безродного покачнуло, он опёрся об косяк, крупные капли пота потекли по его лицу. Он сбросил с себя одежду, вытолкнул ее ногою в коридор, прошлёпал босыми пятками по холодному полу, рухнул на раскладушку и провалился в тяжелый наполненный кошмарами сон. За окном верещала обиженная кем–то свинья Машка, горланил свои песни беззаботный петушок. Безродный спал. Сон его был неспокоен. Он просыпался на короткое время и, не в силах побороть дрёму, вновь погружался в объятия страшных сновидений.
«Наверное, я очень сильно устал, — думал он в те короткие минуты, когда его сознание освобождалось из плена сна. — Это на мне постоянное нервное перенапряжение сказывается. По–видимому, произошёл нервный срыв». Кровать под ним плыла и покачивалась, потом она проваливалась куда–то вниз и он обеими руками хватался за неё, боясь упасть.
Люди, подчинённые Тиллесу, занимались установкой бетоноукладчика на место, водители Хмельницкой автоколонны укутывали кабины своих автомобилей в свинцовую броню, поэтому Безродного никто не хватился. С постели его поднял тянущийся на одной ноте визг свиньи.
— Машка, у тебя совести совершенно нет! — попытался урезонить Безродный возмутительницу тишины. — Люди с ночной смены приехали, а ты мешаешь им спать! На вот сухарик! Погрызи его пока! А с завтрака я тебе что–нибудь вкусненькое вынесу!
Столовая оказалась закрытой. Был поздний вечер, который Безродный ошибочно принял за утро. С досадою он смирился с тем. что проспал больше суток, которыми он мог располагать для своего отдыха. Но тот факт, что из его сознания выпали ещё целые сутки, поверг его в изумление. Он уточнил число из других уст и пришёл к унылому заключению о том, что проспал самым бессовестным образом целых две ночи и три дня.
Тиллес не спал. В последние дни он осознал, что ему самому придётся заниматься тяжёлой и грязной работой и потому он корпел над бумагами.
— Что там у нас с бетоном? — осторожно поинтересовался Безродный. — Договорились с вояками или нет?
— Бетон нам дают! — пробормотал Тиллес. — Шестнадцатого числа начнём бетонирование!
«Да! Это, к сожалению, не Могола!» — отметил себе Безродный. Могола Игорь Сергеевич — главный инженер «Гидроспецстроя» в свое время вёл руководство всеми работами на «плите», и как опытный практик пользовался в сердце Безродного вполне заслуженным уважением. Деловые качества Моголы Безродный использовал как своего рода эталон и при всяком удобном случае измерял этим эталоном всех своих начальников и сослуживцев.
По плану Государственной комиссии на пятнадцатое июля был назначен срок окончания бетонирования первого яруса «саркофага». Объем бетонирования был относительно небольшой — семь тысяч кубометров. Руководство этими работами Тиллес взвалил на себя. Ни одного грамма бетона к нужному сроку, как уже успел понять это Безродный, благодаря абсолютно бездарной организации работ, уложено не будет. Безродного возмущало то, что в это большое дело, его — Безродного дело, иногда приходят совершенно не те люди, которых сегодня затребовало время. Его возмущал факт того, что чернобыльская зона стала для очень многих полигоном для удовлетворения собственного тщеславия. Таких людей он искренне презирал, и, невзирая на их должности, всех их определял в одну кучу. К тому времени всё общество, в сознании многих, поделилось на две неравные части. Одна из них была — МЫ, другая, меньшая — ОНИ. Но границу между МЫ и ОНИ никто и никогда не определял. В сознании Безродного эти определения имели более выраженные параметры. Ту, меньшую часть, он презрительно называл «партейцы», но это своё определение он никогда не произносил в присутствии Тиллеса.
— Владимир Васильевич! — заметил Роберт Семёнович, — у вас не совсем здоровый вид!
— Да, я приболел немного! — согласился Безродный.
