— Ну, это мы сейчас поправим! — засуетился Тиллес. — Настоятельно рекомендую, армянский коньячок! Пять звёздочек!
— Коньячок это хороший напиток! — повеселел Безродный. — Коньячок он бодрит! Я уже и забыл тот год, когда его в последний раз нюхал! От коньяка я никогда не откажусь!
Они поплотнее прикрыли дверь, на тот случай, что могут нагрянуть незваные гости. Их опасения были не в том, что кто–то присоединится к их пиру. Нет! В стране свирепствовала антиалкогольная кампания. Любые застолья в общественном месте, а общежитие, в котором пили коньяк Тиллес и Безродный таковым и считалось, карались очень строго. Самым мерзким наказанием, придуманным властями было то, что такие «факты выносились на обсуждение трудового коллектива». А на профсоюзном собрании даже бывшие собутыльники вынуждены были обливать проштрафившегося грязью из своего тазика. И это публичное уничтожение человеческого достоинства носило название «политико–воспитательная работа».
Роберт Семёнович извлёк из своей дорожной сумки лимон, порезал его на тонкие ломтики, уложил на блюдце и посыпал их сахаром. Потом он достал дорожный набор крохотных рюмочек и влил в них воробьиные дозы.
— За баб-с! — произнёс Тиллес дежурный гусарский тост, который был здесь совершенно не к месту. Он вылил содержимое рюмки в рот, покатал коньяк на языке, изобразил на своём лице удовольствие и потянулся к лимону. Безродный внимательно изучал урок. Поведение Тиллеса напоминало ему сцены из кино. Во всех застольях, где Безродный принимал участие, наливалось сразу по половине стакана и как правило пили самогон. Стакан осушался залпом и в этом был особый шик. Закусывали народное питьё либо огурцом, либо луком. Безродный опрокинул рюмку привычным ему способом и со скукой уставился в столешницу.
— Лимончиком, лимончиком! — порекомендовал Роберт Семёнович.
— От лимона у меня изжога! — вежливо отказался Безродный. — Гастрит, что в армии заслужил, мучает.
— Вам не кажется, Владимир Васильевич, что вы несколько долго пробыли на этом страшном месте? — поинтересовался Роберт Семёнович.
— У каждого есть своя мера ответственности и своя мера страха!
— Да, я тоже намерен предполагать, что страхи перед радиацией во многом преувеличены!
Так как Безродный промолчал, то Тиллес, не дождавшись реплики своего собеседника, продолжил: — Даже если мы представим себе, что в результате этой ядерной аварии погибнет десять, даже сто тысяч человек, то, тем не менее, атомные станции останутся самым экологически чистым производством.
— Я пока не до конца вас понимаю, — отозвался Безродный, — но в ваших выводах предчувствую железную логику!
— Благодарю вас! — театрально склонил свою голову Роберт Семёнович. — Если мы количество всех погибших в этой ядерной аварии, — продолжал он изложение своей мысли, — разделим на количество электроэнергии произведённой на атомных станциях во всём мире, то получится очень малая величина! Но если же мы те же самые действия произведём с жертвами тепловых электростанций, то эта величина, по сравнению с первой окажется астрономически большой! Если к только что сказанному добавить загрязнение территорий вокруг тепловых станций зольными отвалами и терриконами угольных шахт, то мои выводы о том, что, несмотря на эту страшную аварию, атомные электростанции являются самым чистым производством, есть непререкаемая истина!
— У меня нет ни убедительных доводов, ни намерений возражать вам! — согласился со своим собеседником Безродный. — Против вашей математики не попрёшь!
Это застолье осталось незамеченным, и если бы оно проходило в кабинетах верховной власти, то пресса осветила бы его так: «обед прошёл в тесной и дружественной обстановке и с чувством глубокого удовлетворения».
В ночь с шестнадцатого на семнадцатое июля уложили в «саркофаг» первые сто кубометров бетона.
— Всё, на сегодня хватит! — подвёл черту Тиллес.
— Первый? Я четвёртый! В чём дело? Почему стали? — прокричал в микрофон Безродный.
— Четвёртый, я первый! Приезжайте сюда! Бетон больше не брать!
В здании азотно–кислородной станции, где временно разместили диспетчерскую, Безродного прорвало:
— Я не могу понять почему мы остановились! — прокричал он в лицо Тиллесу так громко, на сколько мог это сделать его охрипший от радиации голос. — Я знаю только одно, что бетонирование не должно прерываться ни на минуту! В течение двух часов необходимо делать по пять минут перерыва и только для того, чтобы смыть с укладчика брызги бетона и почистить бункер! Всё остальное время транспортёр должен работать и работать!
— Всё! На сегодня хватит! — отрезал Тиллес. — Сколько времени, по вашему мнению, должен работать оператор? А они уже по шесть часов отсидели в зоне интенсивнейшего облучения!
— В свинцовой будке! — поправил его Безродный. — В свинцовой будке! Так вызовите из своего института, чёрт вас возьми, ещё десятерых бездельников и пусть они вкалывают! В конце–то концов найдите людей здесь, среди партизан! Но никаких остановок не должно быть! — орал Безродный в лицо Тиллесу.
