— Вот что вы сегодня полезного сделали? — выкатил белки глаз Роцинский. — Сидели и ждали? А мы ничего не ждали, мы работали, мы вкалывали как черти!
— У нас тоже сегодня праздник! — подхватывает Новак.
— Денег ни копейки не дали, касса сегодня закрыта! У всех сегодня праздник, одни мы как дураки!
— Вы понимаете, это слово — надо! — прокричал чей–то начальственный бас.
— Это кому надо? Тебе надо? Или тебе? — кричит дискантом Косодрыга. — Кому из вас больше всех надо, тот пусть садится за баранку и едет туда, куда ему надо!
— Куда им за баранку, у них у всех лица белые и кровь голубая! Это у нас морды от нигрола чёрные, а после рейса в пекло, кровь у всех белою, как молоко, станет!
Спор то затихал, то разгорался с новой силой. Каждая из воюющих сторон считала своё мнение единственно правильным и отступать не желала. Наступающие прекрасно понимали то, что шоферы устали и им следовало бы отдохнуть. Но за спинами этого высокого начальства тоже стояло начальство, ещё более высокое. А вот оно этого не понимало и не желало ничего понимать. Поэтому любою ценой, любыми потерями, эти чиновники должны были заставить людей двинуться на Чернобыль. И сделать это нужно было сегодня, сделать сейчас. Таков был срок. Сорвать этот срок означало только одно — сложить и свои, и чужие головы на плахи.
— Нельзя посылать их сегодня в рейс! — набралась мужества медичка. — Люди устали, некоторые находятся в состоянии алкогольного опьянения! Возможны крупные автомобильные аварии со смертельным исходом!
— Не вмешивайтесь, пожалуйста! Знайте своё место! — одёрнул её чей–то властный окрик.
— Правильно ты говоришь, сестрёнка! — обнял медичку Богатырь. Пока она испуганно моргала своими длинными ресницами, тот успел её чмокнуть в щёчку.
Освободившись от столь бесцеремонных ухаживаний, медичка сморщила свой носик и помахала перед собою ручкой.
— Фу!.. Дайте мне огурец!
— Уснет кто–нибудь за рулём и разобьётся! Хорошо будет если сразу насмерть! А если инвалидом останется, как он тогда за машину заплатит? Ты будешь за разбитые машины платить? — ткнул в какую–то высокопоставленную грудь Черняк. — А может, ты заплатишь? А машина семьдесят тысяч стоит! Где такие деньги заработать можно? Я за всю свою жизнь больше пятисот рублей в руках никогда не держал! Стоимость одной машины — это моя зарплата за триста лет!
— Для вас чужая жизнь ничего не стоит! — поддержал своего напарника Шрейтер. — За разбитую технику отвечать нам придётся! Вы все в стороне останетесь, и вы же с нас по семь шкур спустите и сверху солью посыплете!
— Если вы сейчас же не поедете, всех вас немедленно призовём на военную переподготовку! Посадим каждому в кабину по автоматчику и поедете! Как миленькие поедете, никуда не денетесь! — загудел насыщенный бас в полевой форме без знаков различия.
— А мы с собой не брали военных билетов! — кричит кто–то.
— Это дело поправимое! Запросим ваш военный комиссариат, они вышлют ваши билеты!
— Ну и запрашивайте! — струхнул Дьяченко. На всякий случай он отступил поглубже в толпу своих единомышленников. — А мы подождём, пока вы запросите! Пока бумаги придут, пока вы свою канцелярию развернёте, как раз месяц пройдёт!
— Мы сделаем быстрее! Пойдёте сначала под трибунал за уклонение от воинской службы, а потом арестантами поедете в Чернобыль! — нашёлся бас, под взрыв возмущённой толпы шоферов.
— А мы от службы не уклоняемся! Призывайте!
— Да что вы их уговариваете? Вызвать сюда милицию, составить протоколы, они же все пьяные, и влепить каждому по пятнадцать суток! По милиционеру с дубинкой к каждому приставить и гнать их туда как баранов! — подал идею какой–то чиновник из Министерства внутренних дел.
— Это только они и умеют, чтобы дубинкой по рёбрам!
— Его бы самого дубиной по башке!
— Костоломы!
«Какая же пропасть разделила нас, люди!» — подумал Безродный, стоящий в стороне. Он, как тигр, изготовившийся к прыжку, затаился в сумраке ночи. «Мы же все собрались сюда, чтобы сделать одно общее дело! Но все мы говорим на разных языках, потому и не понимаем друг друга! Это ведь Его Величество Рабочий Класс, кормилец ваш и поилец, и нельзя с ним так грубо обращаться! Но дело, как видно, дрянь, уж слишком крутую кашу заварили! Но мне ещё рано, очень рано!»
Прессман делится своими впечатлениями с Сикорским и Викторовым:
— Нет, Геннадий Андреевич, это бунт! И не переубеждайте меня, коллеги, это бунт! — жестикулирует он руками. Коллеги молчат. Занятые разыгравшимся, с их участием, спектаклем, они почти не слышат эмоциональных реплик своего патрона. — На подходе ещё двенадцать автоколонн и мне страшно себе представить, мои дорогие друзья, что тут вскоре будет, когда и те, непокорные, тоже ввяжутся в эту склоку!
