«Попал!» — оценил себя Безродный. — Каждому в сердце попал, потому, что от своего сердца целился!»
— Кто не грузится, тому помечаю командировки и с позором отправляю домой! Пойдёте к бабам под юбки! Там вам всем и место! Подходи! Кто первый? Ты? — ткнул он в грудь стоящего перед ним Дьяченко, который вовремя не успел ретироваться после своего последнего выпада. Беспомощно озираясь, тот юркнул в толпу.
— Или ты? — Копьё взгляда упёрлось в Мельника.
Откуда–то из темноты вдруг вынырнул Логинов.
— Почему не грузят бетон? Я уже полчаса как под эстакадою стою! Где начальник узла? Где диспетчеры? Устроили здесь говорильню, стоят и переливают, и переливают из пустого в порожнее! Вам что больше делать нечего? Загружайте машину, а потом базарьте здесь хоть до самого утра!
Поток ледяной воды, неожиданно обрушившийся на головы заблудившихся в жаркой пустыне путников, пожалуй, произвёл бы на них меньшее впечатление, чем сделало это заявление со всеми участниками спора. Все уставились на Логинова, как на пришельца с другой планеты, нечаянно вывалившегося из своей тарелки. Грохот динамиков вывел всех из оцепенения:
— Сухая смесь! Марка триста! Дорожный! Пять кубов!
Толпа сначала охнула, потом по ней прокатился стон отчаяния вперемежку с матами. Все бросились к эстакаде. Машины взревели двигателями и стали поспешно выстраиваться в очередь. На опустевшей площадке Прессман продолжает убеждать скорее самого себя, чем своих сослуживцев:
— Нет, это не укротитель! Н–е–е-т! Гладиатор! С перочинным ножичком один против свирепого льва! Спартак! А материться–то как? Нет, нет! Я категорически протестую против любых матов! Но этот матерится, как поэт! Талант в своём роде! Ему бы с такой командой на пиратском корабле плавать! Талант!!! Я правильно выразил свою мысль, коллеги?
— Мат в русском языке служит не для оскорбления кого–то. Он нужен для эмоциональной окраски речи! — отозвался Викторов. — Если исключить мат из обращения в народном языке, то наш великий и могучий превратится в язык бездушных машин и бюрократов!
— Здесь я не готов с вами согласиться! — мягко возразил Прессман.
— Вы ведь помните ту строку из сказки, где Иван–дурак свою Сивку–бурку вызывал!
— Да, конечно, конечно помню!
— Сивка–бурка, вещая каурка, стань передо мной, как лист перед травой! — процитировал Викторов. — А теперь объясните мне, где вы такое видели, чтобы какой–то там лист вдруг встал? Встал перед травою? Вот оно и получается, что цензоры заменили неудобные слова другими, и поэтическая строка тут же превратилась в явную бессмыслицу!
Прессман, не отыскав в коллегах сторонников своих умозаключений, поправил очки с толстыми линзами и подпрыгивающей походкой направился вслед ушедшим.
Безродный поймал за руку вынырнувшего из темноты Дьяченко.
— Пойдёшь во вторую смену! Получите постели на всех, устроитесь и хорошенько отоспитесь! Только не пейте больше! Чтобы утром как стёклышки были!
— Опять я? Опять крайнего нашли? — заныл тот. — А потом опять скажете, что я струсил, потому, что первым не пошёл?
— Шрейтер! Где Шрейтер? — кричит Безродный.
Дьяченко, воспользовавшись моментом, ускользнул в темноту.
— Анатолий Иванович, ты у меня бригадир, потому назначай вторую смену!
— Хорошо, Васильевич! — соглашается тот, хотя ясно осознаёт, что сделать это будет совершенно невозможно. Однако своим отказом вновь разбудить в Безродном едва задремавшего зверя ему совершенно не хотелось. Безродный и сам предвидел, что второй смены сегодня не получится, и уже смирился с этими выводами. Потому он и переложил свои обязанности на чужие плечи, чтобы освободить себя от излишних в эту минуту угрызений собственной совести.
— Вас министр к себе приглашает, пройдёмте со мной! — осознавая собственную значимость, докладывает Безродному неизвестно откуда появившаяся длинноногая красотка.
— Безродный Владимир Васильевич, — главный механик автотранспортного предприятия Хмельницкой АЭС! — представил себя Безродный. Он оглядел прокуренную комнату, заставленную полевыми телефонами.
— Дайте список ваших людей!
— Пожалуйста! — подал Безродный сложенный лист.
За его спиной втискивается в дверь громоздкая фигура Богатыря. Правая рука его, по самый локоть, покрыта толстым слоем загустевшей крови.
— Коммунисты у вас в автоколонне есть? — спрашивает сидящий на единственном стуле рыхлый очкарик преклонного возраста.
— Есть! — отвечает Безродный. — Мельник. Он у нас один!
— Смаль Петя ещё! — добавляет Богатырь. — А где здесь у вас медпункт?
Безродный повернулся на голос.
— Где это тебя так угораздило?
— В темноте где–то за гвоздь зацепился!
— Руками поменьше размахивать надо! — вполне миролюбиво пророкотал Безродный. — Прямо по коридору иди!
— А вы разве не коммунист? — взглянули в упор на Безродного густые брови хозяина кабинета.
— Нет, я не коммунист! И никогда им не был!
— У вас там, на Хмельницкой, черт те что творится! Главный механик и вдруг беспартийный! Надо поставить это на заметку и потом с вами разобраться!
— Некому мне рекомендацию дать! — попытался отделаться от навязчивости своего собеседника Безродный.
