То, что для восприятия ионизирующих излучений человеческий организм не имеет никаких органов, он знал всегда. Работая в «зоне строгого режима» на атомных станциях, он часто слышал от своих коллег, что со временем у человека вырабатываются ощущения, способные уловить воздействие радиации. У одних это проявлялось появлением сладкого привкуса на губах, у других начинали чесаться руки. Безродный всегда посмеивался над подобными заблуждениями. Однажды он посмотрел какой–то старый фильм об испытании атомной бомбы. Звукорежиссёр в этом фильме, изобразил поток радиации как ноющий на одной ноте звук. Безродный вскоре забыл про тот фильм. Однажды, при перегрузке топлива из ядерного реактора, его слух вдруг пронзил резкий на одной ноте свист, тот самый свист, из фильма. Тут он догадался о причинах его возникновения. Так его организм приобрёл способность и стал реагировать на воздействие больших уровней радиационного излучения.
С трудом разжав занемевшие челюсти, Безродный вставил в рот сигарету. Загоревшаяся спичка осветила циферблат его наручных электронных часов.
— Сколько времени на твоих, Толя?
Чесновский включил свет в кабине, посмотрел на часы и потряс кистью.
— Ерунда какая–то, Васильич! Девяносто два часа восемьдесят семь минут!
— На целых семь часов раньше меня живёшь, дружище!
— Наверное, мы куда–то в будущее заехали?
— Скорее всего, мы уже в прошлом! А часы наши радиация уже убила!
Богатырь вытер пот со своей могучей груди.
— А звёзды куда подевались? — спрашивает его Дьяченко.
— Наверное, они, корефан, зажмурились все от страха!
На листьях деревьев и обочинах дороги появились редкие яркие блёстки. С каждым пройденным километром они становились всё гуще и гуще.
— Что это блестит, Васильевич? — спросил Чесновский.
— Скорее всего, это какой–то изотоп отсвечивает! Когда–то геологи так урановые руды отыскивали! Ползали ночью по скалам, и где блестит, там пробы брали! Потом, гораздо позже, радиометр придумали!
— Так это что, уран на деревьях блестит? — испугался Чесновский.
— А кто его знает, может уран, а может плутоний, а может быть цезий или стронций! А может быть, они все так блестят, я раньше такого тоже никогда не видел! Пусть себе блестят, если им так хочется! — успокоил его Безродный и тем посеял в душе бедного Чесновского ещё больший страх.
Чтобы заглушить сверлящий мозг звук, Безродный включил радиоприёмник. На всех волнах были только треск и шипение. Сквозь них, в самом конце шкалы, наконец, пробилась музыка. Безродный прибавил звук. Сочный мужской бас пропел ему:
Волна ушла. Безродный чертыхнулся и щёлкнул выключателем.
По левую сторону дороги фары осветили огромного чугунного быка, стоящего на пьедестале. Справа высокая стела с надписью сверху вниз сообщила путникам, что они въехали в черту города Чернобыль. Пучки света заметались по белым стенам мёртвых домов. Окна, запавшими глазницами покойников, своею ледяною чернотой заглянули в каждую душу. В их взгляде навечно застыл упрёк живым. Асфальтированная площадка у кафе, расчерчена на квадратики, по которым совсем недавно прыгали тонкие ножки девчушек. Детские рисунки мелом изображали забавные рожицы, домики, солнышко, флажки. Брошенная кем–то кукла беспомощно раскинула руки. Взгляд Безродного упёрся в эту куклу. Откуда–то от сердца как бы оторвался кусок и подкатил к глотке. Колючим обломком наждака он застрял в кадыке. Безродный попытался проглотить его, в гортань впились острые, как у ежа, иглы. Может от этой боли, а может от той, что сдавила сердце, на глазах Безродного выступили слёзы. «Чем я смогу искупить своё преступление перед этими детьми? — подумал он, — Наверное, нет той цены».
— Куда мы едем? Куда? — вдруг закричал Чесновский. — Передохнем, как и они! Смотри, вот ещё одна!
Безродный смахнул влагу с глаз. Тут он почувствовал, как от ужаса, на его затылке зашевелились волосы. На обочине лежала дохлая собака… дальше ещё одна… ещё две…
— Спокойно, Толя! Спокойно!!! — вдруг закричал он. — Эта игра не по правилам!!.. Кто–то нам карту передёргивает!!.. Здесь что–то не то!.. Совсем не то, Толик!!..
Безродный бросил взгляд на Чесновского. В подсвеченной приборами кабине он увидел лицо, отдающее мёртвою желтизной.
Глядя на проплывающие за стёклами кабин собачьи трупы, Дьяченко шепчет посиневшими губами:
— Я ведь никогда своей жене цветов не дарил! Если выберемся живыми из этого пекла, я ей роз куплю!.. Белых роз!., и ещё красных куплю!.. Целое ведро куплю!.. Вместе с ведром куплю!.. Ведро оно тоже в хозяйстве пригодится!..
