Безродный сверлит трупы собак ненавидящим взглядом. Губы его, при этом, шевелятся, будто они шепчут предсмертную молитву. «Всё, приехали. Дальше парни не пойдут, — подумал он. — Стоит кому–либо притормозить, и это послужит сигналом к бегству. Мужество людей уже исчерпано полностью. У меня уже не найдётся больше слов и не хватит воли, чтобы заставить людей двигаться дальше». Тяжкий груз безысходности вдавил его в сиденье. «По–видимому, я рождён на этот свет только лишь для того, чтобы пройти этот, единственно правильный, во всей своей жизни путь. Пусть я умру здесь тысячи раз, но я пройду этот путь, ибо назад мне дороги нету!»
У Чесновского дрожат щёки. Он пытается что–то сказать, но лишь подвывает.
«Господь! Я вспоминал имя Твоё только в своих проклятиях, — поднял голову к равнодушному небу Безродный, — но Ты никогда не покидал меня! Ты ведь это знаешь, что мне бетон до места довести надо! Ты ведь всё можешь! Дай же мужества моим парням! Пошли же нам что–нибудь живое, Создатель!»
По–видимому, это первое в его жизни обращение к Богу подарило Безродному мало надежд.
«Я уплачу тебе любую цену, дьявол, только пропусти моих парней в свои владения!» — прошептал он страшную клятву.
— Здесь что–то не то! Совсем не то, Толя! — произнёс он вслух. — Не могли они все сразу передохнуть! Не могли! Да и загнулись бы где–нибудь в подворотнях! А то ведь на дорогу пришли подыхать, сучьи выродки!
Безродный бросил стремительный взгляд на Чесновского. На побелевших скулах того играли желваки, и было совершенно не ясно, когда же лопнут его натянутые до предела нервы, чтобы в своём стремлении освободиться, посечь остатки воли.
— Ага!.. — вдруг дико закричал Безродный, — Вот оно, Толя!.. Стой!..
Колонна стала. Перед капотом передней машины, в луже крови, лежала болонка. С задних автомобилей подбежали водители.
— Где Денисенко? — спросил Безродный. Он с удовольствием отметил, что голос его не только не потерял уверенности, но даже окреп.
— Отстал он, Васильевич! Колесо меняет! — ответил Черняк. — Не успеем мы до места доехать, передохнем все, как эти собаки! — спокойно добавил он, как нечто обыденное.
Безродный окинул взглядом крут людей, оценивая каждого, и перевернул ногою окоченевший собачий труп.
— Смотрите все сюда, парни! Видите кровь? Наша смерть крови не оставляет! Здесь что–то не то!
Пинком он отшвырнул собаку с дороги и та, перевернувшись в воздухе, отлетела на несколько метров.
— Стоять здесь нам нечего! По машинам! Вперёд и только вперёд!
Сейчас Безродный уже не приказывал, нет. Он знал наверняка, что любой приказ будет расценен как акт насилия, и ему будет оказано активное противодействие. Но в то же самое время он ясно осознавал, что любая неуверенность в его голосе мгновенно разрушит всё то хрупкое сооружение, на создание которого он затратил столь много усилий. Из спокойного тона Черняка и угрюмого молчания остальных он почерпнул для себя главное, что в сознании людей уже произошёл необходимый для него перелом. Что каждый, не надеясь на собственную волю, слепо переложил свою судьбу в его руки. Он понял, что эти парни пойдут за ним и дальше, если только он сам не дрогнет и не усомнится в правильности выбранной им дороги. И эти парни стали ему вдруг родными и близкими.
— Смотрите все сюда! — закричал Дьяченко. — Смотрите, сколько много пудов мяса безо всякой, для человека, пользы бегает!
Ослеплённые светом фар на дорогу вышли лоси. Живые лоси. Целых три. Самец, самка и уже взрослый телёнок.
— Ты услышал меня, Господи! — прошептал Безродный. — Спасибо тебе, Хранитель Жизни!
— Пятнадцать километров осталось! — загремел его голос. — Не то мы себе место выбрали, где можно сопли на кулак наматывать! Потом, когда время на то будет, тогда и будем свои раны считать да болячки зализывать! По машинам, славяне! И с Богом!
Теперь он уже твёрдо знал, что уже никто и ничто не в силах будет остановить покорную его воле колонну.
— Выписывай мне счёт, Сатана! — прошептал он, — Я готов к оплате!
В свете фар замелькали трупы собак, но такого страха они уже не вызывали. В луче света переднего автомобиля бегут лоси. Буфером своего автомобиля Чесновский пытается слегка подтолкнуть отстающего телёнка. Тот, взбрыкивая задними ногами, прибавляет прыти. Наконец, сообразив, что избавиться от погони будет проще задворками, лоси нырнули в сторону. Чесновский продолжает смеяться, но смех его становится каким–то неестественным.
— Перестань ржать! — испугался Безродный.
Чесновский с трудом проглотил свой смех и начал икать. Безродный порылся в бардачке, вытащил оттуда бутылку водки и зубами сорвал с неё алюминиевую пробку.
— На вот выпей! — подал он наполовину налитый стакан. Чесновский залпом сглотнул содержимое.
— А как же насчёт сухого закона? — преодолевая рвотные позывы, выдавил он из себя.
— Война мне всё простит и всё мне спишет!
Впереди засветились два глаза идущего навстречу автомобиля.
