— Работнички… Все бы абы да как-нибудь. — Он давно скучал по большому делу, и это дело наконец-то пришло, и для полноты жизни ему только осталось вселиться в каюту и написать старухе, Степаниде Ивановне, что он жив и здоров, того, стало быть, и ей желает. Пора было идти представляться начальству, но он не спешил и прошел под корму, где механики возились у винта, но так как это его не касалось, то он и не стал тут задерживаться и теми же мостками возвратился к трапу, поднял голову и ужаснулся, как высоко ему предстояло взбираться, никак не ниже чем на восьмой этаж жилого дома. «Эк меня угораздило, — легонечко попенял он себя, но пеняй не пеняй, а взбираться-то все равно придется, и он, заслышав впереди себя голоса, пошел на эти голоса и скоро увидел матросов, которые накладывали последние мазки ярко-рыжего сурика на нижнюю оконечность форштевня. Матросы были одеты в синие робы и повязаны белыми лоскутами, и все это — и робы и лоскуты — заляпалось суриком, словно матросов окровавили. Крутову что-то не понравилось, и он закричал:
— Не мазюкай кистью, не мазюкай, а втирай сурик, тогда он крепко схватит!
Матрос, работавший кистью, неспешно обернулся: дескать, какого черта еще тут вздумали кричать под руку, и так, видишь, работа не клеится, — и оба ошалели.
«Не может быть», — подумал Крутов.
«Дядя Миша, откуда бы ему тут взяться?» — подумал и Паленов, не торопясь спустился на мостки, не торопясь же начал вытирать руки ветошью, тем временем зорко следя за Крутовым, и когда увидел, что тот растопырил свои руки, как рак клешни, кинулся ему навстречу, совсем забыв, что роба у него была в сурике и он мог попортить дяде Мише, мичману Крутову, выходной китель, надеваемый только по большим праздникам.
— Здоров, чертяка! — сказал Крутов, когда они пообнимались, и этим «здоров» Крутов и поприветствовал Паленова после разлуки, но в то же время словно бы и отметил для себя, что Паленов уже вошел в силу.
— И вы хорошо выглядите, дядя Миша.
— А хрен ли мне сделается! Я и просолен, и провялен, и проспиртован, так что меня теперь куда хочешь, везде одинаков буду. — Крутов балагурил, а сам тем временем цепким своим взглядом словно бы обшаривал Паленова. Он и находил что-то знакомое в нем, и не находил, но и незнакомое, ярко проступившее в Паленове за эти два года, ему тоже нравилось. «А что, братец, — подумал он, — переведу-ка я тебя с помощью товарища Пологова к себе в команду и сделаю из тебя боцманюгу. Это ничего, что ты комендор. Комендоров на корабле десятки, а боцман один». Но говорить он ничего не стал, только хорошо так усмехнулся и еще раз потрепал Паленова по плечу. Эта неожиданная усмешка и смутила Паленова, и насторожила, он недовольно отстранил плечо, но постарался сделать это незаметно, и Крутов, кажется, не заметил, хотя, может быть, только виду не подал, тем не менее образовалась неловкая заминка, и тогда Паленов преувеличенно веселым голосом спросил, сам даже не поверив, как это у него так ловко получилось:
— А что же Даша?
«Вот и еще один дурак», — с досадой подумал Крутов, но не сказал этого Паленову, только сам спросил:
— Пошабашил, что ли?
— Да нет, тут еще и после обеда хватит.
— Тогда после ужина приходи, поговорим с толком, не спеша, а так, на ходу, говорить — все равно что блох ловить.
— Куда приходить-то? — не понял Паленов.
— В каюту ко мне.
— Куда в каюту?
— Куда, куда, на кудыкину гору! С сегодняшнего дня я у вас главный боцман. Посидим, чайком побалуемся, может, к Михеичу сходим.
— Я у него в субботу ночевал.
— К Михеичу сходил, а меня забыл.
— Так вы же в Питере были.
— Ну так что ж — в Питере? Телеграмму б мог отбить, я б приехал. Смотри, я забывчивый до определенной мерки, а после той мерки все помню.
— Постеснялся, — признался Паленов. — Даша, ну и все такое.
— Далась тебе Даша! — возмутился Крутов. Он постоял, видимо, хотел все это припечатать крепким словцом, но только рукой махнул. — Ну ступай, делай свое дело, а я пойду представляться. Только не мазюкай смотри, а втирай сурик-то. Так оно надежнее будет.
— Да я ж втираю.
— Поговори у меня. Вам воли дашь, так и свету не увидишь. — Он последил глазами, пока Паленов опять взбирался на леса, и крикнул: — Так не забудь, вечером заглядывай!
— Будет сделано.
— Это кто? — ревниво спросил Паленова командир орудия.
— Новый главный боцман.
— А ты откуда его знаешь?
— Был старшиной роты у юнг.
— Ничего мужик?
— Мировой.
— Тогда порядок.
