— Не слышал, — очень естественно и храбро ответил Михеич.
— А то, говорят, на какие-то Севера́ идет.
— Нужен он там…
— Вот и я так думаю.
Старшая хозяйка, исчерпав свои вопросы, отправилась на кухню, и тогда, чтобы поддержать за столом светскую непринужденность, за Михеича взялась Екатерина Федоровна:
— Это правда, что в Кронштадт на лето приезжает МХАТ?
Михеич впервые слышал об этом, но, зная Екатерину Федоровну как бабенку пустую и поэтому не считая себя связанным с нею словом, сказал не моргнув глазом:
— Приезжает.
— Ну Михеич, — сказала Даша, — где же это он у вас играть-то будет?
— В Доме офицеров.
— Ах, Михеич, не забудьте насчет билетов, — опять вмешалась Екатерина Федоровна.
— Непременно, непременно.
— Ну и травило же ты, Михеич, — заметила Даша.
Михеич скромно опустил глаза.
— Нет, отчего же… — Он недосказал, что так угодно Екатерине Федоровне, а его, мол, дело сторона. — К нам часто приезжают разные знаменитости.
Словом, обед прошел мило и непринужденно, и когда все поднялись из-за стола, Михеич мимоходом сказал Даше:
— А я ведь, голубушка, из-за тебя прибыл. Привез тебе поклон.
Даша потянула Михеича за рукав в свою комнату и, закрыв за собой дверь и для надежности прислонясь к ней спиной, приказала:
— Говори, патриарх.
— Больно уж ты грозна, голубушка.
— Патриарх, не томи. — Даше почему-то подумалось, что привет ей мог прислать только Румянцев. Она приложила палец к губам: дескать, говори, но так, чтоб за дверью не расслышали.
Михеич, не зная для чего, обернулся, и тихим голосом промолвил:
— Паленова Сашу помнишь?
— Альбатроса?
— Угу.
— Где же он?
— В субботу у меня был.
— Он что же, в отпуске? — спросила Даша несколько разочарованно.
— Служит на крейсере, коим командует Румянцев. Ты должна его помнить.
— Ну как же… — сказала с досадой Даша. — У тебя в субботу гостил альбатрос, у меня — Румянцев. Миленькое дело. И давно он служит на крейсере?
— С месяц, не больше. Списали с Северо́в, думал попасть в Кронштадт, а угодил на крейсер, который идет на Севера́. Видать, судьба парню служить там.
— И что же он, уже адмирал? — насмешливо спросила Даша, все еще не желая простить Паленову, что он не зашел к ним, хотя теперь и знала, что зайти он к ним не мог по той простой причине, что его тут не было.
— Пока старший матрос, — скромничая за Паленова, сказал Михеич.
— Ну слава богу, по крайней мере не будет нос задирать. — Она подумала. — К вам что, правда, МХАТ приезжает?
Михеич удивился и даже пожал плечами:
— Откуда мне знать?
— А что ж ты матери говорил? Травил, значит?
— Ей же так хотелось.
— Допустим… Ну а знаменитости к вам точно приезжают или это опять твой фольклор?
— Зачем фольклор? — обиделся Михеич. — В субботу в Доме офицеров Черкасов выступает.
— Вот, — сказала Даша, — достанешь мне на субботу два билета и встретишь меня со вторым пароходом.
— Есть, товарищ начальник…
— И передай альбатросу… пусть тоже меня встречает. Ты меня понял, патриарх?
— Так точно, только для кого, извольте сказать, предназначается второй билет?
— Разве непонятно?
— Да нет, голубушка, непонятно. Альбатрос-то твой пока что старший матрос, а Черкасов-то выступает в Доме офицеров.
Даша недолго подумала и, подняв руку, посучила пальцами:
— А, неважно, потом что-нибудь придумаем.
— И еще есть новость.
— Говори, патриарх.
— Только молчок. Дед-то твой на тот же крейсер идет главным боцманом.
— Ну?
— Вот тебе и ну.
— А что же ты бабке-то наплел с тысячу коробов?
— А то и наплел, что я в этом деле сторонний и не хочу, чтоб меня по загривку съездили. Кто в деле, тот и в ответе.
— Михеич, а дед-то у меня мировой, а?
— И надо б мировее, — то ли обидевшись, то ли негромко восхищаясь, сказал Михеич, — да уж более некуда.
Мичман Крутов, как и обещал, прибыл на крейсер через три дня, в четверг, помахивая маленьким чемоданчиком, с какими в те годы питерский рабочий люд ходил в баню. Он не сразу ступил на борт, а, поставив чемоданчик у трапа и сказав вахтенному, чтобы постерег его, сначала обошел по стенке дока крейсер со всех сторон и все оглядел, отметив для себя, что работ осталось самое большее дня на четыре и, следовательно, в начале той недели пора будет выводиться, потом по скоб-трапу спустился вниз. На дне каменного мешка, сотворенного человеческими руками, было прохладно и мозгло и пахло гниловато, как в погребе, который давно не проветривался. По мосткам, проложенным наспех и поэтому шатким, он подлез под самое брюхо крейсера, потрогал, хорошо ли просуричили днище и не осталось ли где ракушки; все будто бы было хорошо, но Крутов на всякий случай проворчал:
