— Чего уж там — добрался. Да ведь не об этом же мы собрались говорить. Промялся я вокруг корабля, в док слазил. Работы много, а когда ее мало-то было? Так что зовите-ка старого боцмана, и пусть он катит отсюда к едрене-фене, а я после обеда и приступлю. Что к чему — разберусь в деле.
— Кондратьев! — крикнул Румянцев. — Позовите главного боцмана.
И пока Кондратьев бегал за главным боцманом, теперь уже бывшим, в каюте мало-помалу разговорились, и отношения сами стали приобретать дружески-официальный характер; а там пришел и бывший боцман, рыхловатый высокий мичман, и застыл в дверях. Румянцев кивнул ему на стул в отдалении, подождал, пока тот усаживался, и сказал, глядючи куда-то в сторону:
— С сего дня вы поступаете в распоряжение командира Балтийского флотского экипажа. На ваше место прибыл мичман Крутов. Вам все понятно?
Мичман этот дослуживал свой срок и всеми правдами и неправдами мечтал остаться на Балтике, но теперь, когда его мечта неожиданно стала весьма будничным делом, растерялся и даже обиделся, быстро поднялся и тонким голосом промолвил:
— Так точно. — Но через минуту до него дошло, что надо не обижаться, а радоваться, и он, возблагодарив всех своих ангелов, подумал о Крутове: «Бога на Руси не стало — это так, а блаженные до сих пор не перевелись. Так что еще неизвестно, кто прежде-то был: бог или юродивый».
Как бы ни были трудны доковые работы и как бы ни притесняли команду всякими неудобствами: умывальники на стенке — это метрах в пятистах от носовых кубриков, гальюн на стенке, душ и баня отключены, а там еще то да се, но сама служба в воинском ее понимании оказалась намного легче и вольготнее. Сразу после развода суточного наряда у рубки вахтенного офицера выстраивалась длинная очередь матросов и старшин, которым донельзя надо было сойти на стенку: одни шли по нужде, другие — покурить, третьи — с разрешения старпома поиграть в волейбол, четвертые — на шлюпку.
Старпом с дежурной службой каждый вечер пытался навести порядок и, кажется, ближе к отбою наводил его, но на следующий день все начиналось сызнова: запах земли и молодой зелени властно манил к себе, и какой бы частокол ни воздвигал старпом из всевозможных запретов и ограничений, всякий раз в нем находилась лазейка, которую трудно было предусмотреть. Старпом это понимал не хуже других, но при этом он еще и знал, что если не ограничивать людей, то корабль и вовсе опустеет, а так не должно быть. Корабельная организация не терпит послаблений или каких-то перерывов. Часовой механизм скорее портится, когда он бездействует, и дом, какой бы добротный он ни был, намного быстрее ветшает, если его покинут хозяева. Казалось бы, есть в этом некий парадокс, но парадокс-то это чисто внешний и условный, потому что любое действие — это жизнь, в равной мере как и любое бездействие — это уже почти очевидная смерть.
Корабельная организация и есть именно тот свод законов и уложений корабельной жизни, который не только побуждает к действию, но в некотором роде и сам по себе является действием, вернее, тем движителем, который разрозненной массе людей придает стройную композицию. Но корабельная организация, как тот же живой механизм, нуждается, чтобы ее пружину время от времени закручивали до отказа, в противном случае весь этот сложный механизм в один прекрасный момент может если не остановиться совсем, то разрядиться до такой степени, что часовые стрелки стали бы опережать минутные, а секундные — вести отсчет в обратную сторону. Старпом это отлично понимал и пытался что-то предпринять, чтобы доковые работы не нарушили боевой ритм до такой степени, что за его пульсом невозможно было бы уследить; но, понимай не понимай, док-то остался доком, и корабль в этом огромном каменном мешке вроде бы уже был и не кораблем, а металлической коробкой со множеством отсеков, посаженной на кильблоки и начисто лишенной способности двигаться.
Еще за ужином в первой башне стала складываться футбольная команда. Старшина среднего орудия Сенечкин сперва попытался выяснить, кто раньше играл в футбол, но так как в футбол играли все, а вернее, никто, потому что нельзя же каждого, кто когда-либо пинал ногой мяч, считать футболистом, то он и стал записывать в команду людей чохом — «Там разберемся, кого куда ставить», — записал и Паленова, но тот начал отказываться:
— А меня-то зачем? Я же не умею.
— А что там уметь-то? Сошел на стенку — и посвистывай.
— Старпом засекет, потом шуму не оберешься.
— Не засекет. Мы тебе дудку дадим вроде той, что у судьи.
— Да ведь я и дудеть не умею.
Командир орудия с минуту смотрел на Паленова, стараясь уяснить для себя, всерьез ли тот говорит или только разыгрывает его, и, решив, что тот говорит всерьез, важно изрек:
