А мировой мужик мичман Крутов, преодолевая одышку, тем временем взбирался по скоб-трапу на крышу условного восьмиэтажного дома и на чем свет калил себя, что решился сдуру полезть в док. Ноги и руки у него уже плохо слушались и начинали дрожать, и он знал, что если не уймет эту дрожь, то придется снова спуститься вниз и попросить, чтобы его подняли на беседке, но это уже был бы позор для любого и каждого, тем более для главного боцмана, и он раз за разом вытягивал поочередно руки, цепляясь за новую скобу, и раз за разом переставлял ноги, которые все больше деревенели. Время от времени он задирал голову, чтобы увидеть край этого бесконечного колодца, но небо все еще было высоко, и вместе с небом был недостигаем и заветный край, где бы он мог дать себе передышку.
«А не отказаться ли мне от Севера? — неожиданно подумал Крутов. — Все хорошо начинать в молодости, а в старости пора уже вершить дела». Начали гореть ладони, и руки все заметнее деревенели, хотя дрожь в них постепенно унялась. «Долгонько придется лететь-то, — усмехнулся Крутов, подумав о себе как о ком-то другом, — так шмякнешься, что и костей не соберешь». Он вытянул в очередной раз руку, пошарил скобу и, не найдя, похолодел. «Все, — подумал он, — амба». Сверху его подхватили под мышки и легонько, словно он ничего не весил, вымахнули наверх и поставили на ноги. Его ослепило, и он не сразу понял, кто стоит перед ним, снял фуражку, отер ладонью пот и только тогда сказал:
— Фу, какая сегодня жарынь.
— С прибытием тебя, Михал Михалыч.
— А, это вы, — сказал Крутов, рассмотрев наконец Пологова. — Жарынь, говорю, сегодня.
— Жарковато, — согласился Пологов.
— А там, — Крутов кивнул через плечо в сторону дока, — хорошо. Хоть пиво пей. — Он совсем отошел, достал платок, расстегнул ворот у кителя и вытер шею. — Посмотрел коробку. Ракушку хорошо отчистили, суричить тоже кончают.
— А я, дело прошлое, только в первый день вниз спустился — и все. Поднимаюсь оттуда и чувствую — жмет мотор.
— Рано бы на мотор-то жаловаться.
— Да нет, я не жалуюсь. Но раз звоночек есть, то и поберечься не грех.
— Эт-то верно.
Пологов быстро огляделся, что-то высматривая, и, не высмотрев, спросил:
— Вещи-то где оставил?
— А вон, возле вахтенного чемоданишко стоит.
— С твоим чемоданом только в баню ходить.
— А так-то лучше, — строго сказал Крутов. — По крайней мере, меньше причитаний. Страсть как не люблю, когда у баб глаза мокрые. Преступником себя в ту минуту чувствую.
— Эт-то верно, — сказал теперь Пологов.
Они прошли на борт, отсалютовав флагу, повиснувшему от безветрия, как будто сомлевшему, и Крутов, ощутив под ногами палубу, хозяином которой отныне он становился, расправил плечи и гулко покашлял в кулак: «Гм, гм, рано еще нас списывать. Мы еще повоюем». К ним подошел вахтенный офицер и представился.:
— Старший лейтенант Самогорнов.
Мичман Крутов живо и с интересом поднял глаза на вахтенного офицера.
— Уж не сынок ли Василия Иннокентьевича?
— Так точно, внук.
— Значит, сынок Сергея Васильевича. Обоих знавал, и не только знавал, но и довелось служить под началом того и другого. Славные были моряки.
— Он у нас и сам славный, — заметил Пологов.
— А ему иным и не положено быть. У них весь корень — адмиральский. Так откуда же ему-то плохим взяться?
— Рад приветствовать патриарха, — наконец поняв, с кем имеет дело, почтительно заметил Самогорнов.
— Приветствуй, — согласился Крутов, — с тебя не убудет, а мне все приятнее станет. Сам ласковый, и к тебе люди с лаской пойдут. — И, обратясь к Пологову, почти приказал: — Веди меня к командиру. Дело не ждет, а за так-то чего ж по палубе разгуливать?
Румянцеву уже донесли, что старпом прохаживается с каким-то мичманом, кажется патриархом, по стенке, и он терпеливо поджидал их, попросив Кондратьева заварить чай покрепче и сразу же подать, как только старпом с тем мичманом, патриархом, что ли, соблаговолят пожаловать к нему. В дверь постучали. Румянцев по стуку понял, что это они, не торопясь поднялся, одернул китель, только тогда сказал негромко:
— Войдите, — и пошел сам навстречу, протянув обе руки, но Крутов фамильярности не принял, приложил руку к фуражке и сердито сказал:
— Мичман Крутов прибыл в ваше распоряжение.
Румянцев резко опустил руку, вернулся к столу и, заметив, что Кондратьев появился в дверях, неприметно кивнул, чтобы нес чай, хотя сделал это вопреки своему желанию, потому что счел поступок Крутова в некоторой мере оскорбительным.
— Я рад приветствовать патриарха на борту крейсера.
— И я рад, — сказал Крутов, присаживаясь. — Служить на берегу — все равно что не у дела быть. Только глотку дерешь, да ведь глотку и петух дерет.
Подали чай, и начали пить не торопясь, мелкими глотками, как и повелось в командирском застолье.
— Хорошо ли добрался? — нехотя спросил Румянцев, все еще шокированный выходкой Крутова и поэтому никак, что называется, не попадая в струю, которая бы определила тему беседы и сама повела ее.
