— Каждый военнослужащий должен постоянно заботиться о чистоте тела, опрятности и исправности одежды как о необходимых условиях сохранения своего здоровья и здоровья окружающих. Никто не имеет права скрывать болезнь. — Командир орудия шпарил наизусть статью из Корабельного устава, и Паленов безразлично подумал: «Чудак!» — Спорт не развлечение, но мера необходимости для поддержания здоровья. — И тут же старшина орудия буднично спросил: — Что ж ты, и на стенку не пойдешь?
— И на стенку не пойду.
— Смотри, — с недоверием сказал командир орудия, — потом жалеть будешь.
— Не буду.
— Ну смотри, — опять повторил старшина Сенечкин.
Паленов дождался, когда истинные и мнимые футболисты сойдут на берег, переоделся в форму три — суконную голландку и брюки второго срока — и низами пошел в корму, где отводились каюты старшинам сверхсрочной службы и где теперь должен был жить дядя Миша.
В кормовом коридоре он нос к носу столкнулся с Медовиковым, и тот, нехотя ответив на приветствие: «Вечер добрый», уже было прошел мимо, потом так же нехотя окликнул:
— Паленов, а ты, собственно, к кому?
Паленов мог бы и не отвечать, в конце концов это было его личное дело, но он уже знал, что Медовиков не терпел даже малейшего проявления независимости в матросах. Стараясь подладиться под его тон, тоже без большой охоты ответил:
— К мичману Крутову.
— Это как понимать?
«А твое-то, собственно, какое дело? — подумал Паленов, чувствуя, как начинает глухо раздражаться. — И потом, почему я должен отвечать на те вопросы, которые не имеют касательства к службе?» Но, как и следовало ожидать, он подавил в себе раздражение и постарался сказать кротко:
— Он был моим ротным старшиной в школе Оружия.
— Ну и что из того, что он был вашим ротным старшиной?
— А только то, что мы не виделись два года и нам есть о чем поговорить.
Медовикову не понравился ответ, и он подумал: «Черт-те что получается. Тот был какой-то малахольный — он имел в виду прежнего вертикального наводчика среднего орудия, от которого с трудом избавился, — этот дерзит. Может, тут не в людях дело, а в том месте, на которое они садятся. — Медовиков был суеверен, хотя даже себе не признавался в этом. — Черт-те что…»
— Я бы, Паленов, советовал вам особенно-то не отираться ни в этом, ни в офицерском коридоре. И запомните, что я слов на ветер не привык бросать. — И он не стал дожидаться положенного ответа, скажем, «Есть» или «Так точно», поняв, что нашла коса на камень и не надо было ему задевать матроса, но уж коли задел, то он счел за благо высказаться последним, и, чтобы не продолжать разговора, зашел в первую попавшуюся каюту, даже не разглядев, что это и была каюта главного боцмана, теперь уже мичмана Крутова Михаила Михайловича.
— А, черт, дверью ошибся! — сказал он в сердцах. — Прошу прощения.
— Прощаю, — буркнул Крутов и, когда Медовиков попятился, чтобы выйти, поманил его пальцем и негромко промолвил: — Я все слышал, что ты там говорил. Так ты этого парня не трогай. Есть на то причины. Я тебе их объяснять не буду. Не хочу, а если тронешь, то смотри. Я ведь тоже слов на ветер не бросаю. Ты же меня должен еще по «Марату» помнить.
— Так точно, — неожиданно для себя Медовиков сказал то, что должен был сам услышать от Паленова, еще раз молча чертыхнулся и, выйдя из каюты, молча же погрозил Паленову кулаком, неслышно ткнулся в следующую каюту и попал к машинистам, которые готовились по-домашнему попить чайку. Те не очень обрадовались гостю, но согласно неписаному корабельному гостеприимству посадили и его к столу и налили чаю.
— Вот, — пожаловался Медовиков, — служба пошла: своего матроса не тронь. Этак он скоро на шею сядет, ноги свесит да еще и погонять начнет.
— А хрен ли его трогать, если он службу правит! — дружно возразили машинисты.
— Ну не скажите, — заартачился Медовиков. — Так он только и правит ее, матушку, пока его строжишь. Строгость для службы не зло, а благо.
А в соседней каюте дядя Миша наливал в стаканы чай из термоса — гонять чаи по каютам хотя и не возбранялось, но в общем-то и не поощрялось, это был тот случай разрешения, который равнялся запрещению, — и, глядючи на Паленова, посмеивался:
— Что, всыпал тебе Медовиков?
— Было бы за что…
— Всыпают-то, брат, как правило, ни за что. Попался под настроение — вот и получай по первое число.
Дядя Миша налил по второму стакану. Термос был большой и хорошо хранил тепло, так что возле него, как возле самовара, можно было просидеть долго, и дядя Миша, кажется, на самом деле не спешил, слазил к себе в чемоданчик, достал кусок сахару и щипцы и начал колоть кусок на маленькие острые дольки, говоря между тем самому же себе: «Вприкуску чай вкуснее и слаще». Кончив это занятие, он посмотрел на Паленова и снова слазил в чемоданчик, достав оттуда горсть дорогих — в красивых обертках — конфет, и только тогда уже сказал Паленову:
— А ты с конфетками пей, потому что все равно всех тонкостей чаепития не понимаешь. Дуешь чай, как воду, а его надобно пить мелкими глоточками, тогда весь аромат во рту останется. Наука не хитрая, а все же до нее дойти надо.
